Доверься мне

— Откуда ты знаешь, что я на что-то смотрю, старик?

Хэнку восемьдесят три года, он начал терять зрение в пятнадцать лет из-за наследственной болезни Лебера. Сначала болезнь забрала его левый глаз, а через несколько месяцев видеть перестал и правый. Хоть он и видит тени, он официально признан слепым с шестнадцати лет.

Хэнк постукивает двумя пальцами по месту между глазами.

— Третий глаз. Некоторые люди называют это материнской интуицей.

— Ты не мать, — напоминаю я ему, если он вдруг забыл.

Он смеется и глубокие морщины преображают его обветренное лицо, он проводит рукой в перчатке по своему рту.

— Мать разрешила повесить гирлянды в этом году?

— Нет, — я вздыхаю и выхожу из машины под падающий снег. Открыв заднюю дверь, я с заднего сидения выпускаю Дублина, собаку-поводыря Хэнка, а потом обхожу машину, чтобы помочь Хэнку.

— Знаешь, это тяжело, — тихо начинает он, беря меня за руку, чтобы я подвел его к Дублину. — Жить без своей половинки. Справлять праздники без них. Новый год и дни рождения.

Конечно, мне это известно. Я наблюдал за тем, как год за годом страдает мама. А Хэнку знакомо это чувство, потому что четырнадцать лет назад от рака умерла его возлюбленная, с которой он был со школы, так же как семь лет назад умер мой отец. Так мы с Хэнком познакомились — в худший день моей жизни.

Я стряхиваю снег с пальто, прежде чем войти в дом и снять ботинки. Дублин терпеливо ждет рядом с Хэнком, пока я помогаю ему снять пальто.

Возможно, дело не в дрессировке, а в том, как Хэнк забивает на правила с ним. Дублин всегда готов прийти на помощь, когда нужен, но Хэнк не любит держать его в рабочем режиме слишком долго. Он говорит, что собакам нужно позволять быть собаками.

Хэнк задирает нос вверх и принюхивается к аромату.

— Если ты думаешь, что попробуешь эту индейку раньше меня, Дубс, то ты ошибаешься, здоровяк, — он опирается на трость и похлопывает собаку. — Ладно, приятель. Можно.

Дублин проносится по старому паркету, проскальзывает мимо кухни, а затем дает задний ход и исчезает внутри.