Доверься мне

Дублин, соглашаясь, издает небольшое «гав», и мы возвращаемся к машине, я усаживаю его на заднее сиденье. Не знаю, зачем я это делаю, ведь он запрыгивает вперед, как только я сажусь за руль.

Когда я приезжаю домой, у дома стоит внедорожник Адама, а он, Гарретт и собака Адама, Медведь, сидят на крыльце.

Мне пришлось сменить код на своей двери. Я понимаю, что люди хотят меня проведать, и я ценю это, но постоянные посетители, приходящие и уходящие, уже стали перебором. Каждый раз, когда я приходил домой, на диване кто-то лежал, рылся в шкафу или ел за моим столом.

Не то чтобы я был против, просто мне нужно было личное пространство, перерыв от голосов, постоянно звучащих в моем ухе. Мне нужно было прочувствовать, что мне нужно, а я не мог этого сделать, когда вокруг меня постоянно были люди, которые хотели убедиться, что я не справляюсь с эмоциями.

Был также один фотограф, который следовал за мной по подъездной дорожке после прогулки с Дублином. Два часа спустя появились фотографии, на которых я набираю три из четырех цифр, а затем фотография, на которой я кричу ему, чтобы он убирался с моей территории.

— Когда с нами поделятся новый кодом? — спрашивает Гарретт, следуя за мной внутрь.

— Когда ты перестанешь есть мои чипсы, когда меня нет дома.

Дублин и Медведь немедленно вступают в борьбу, прямо посреди коридора, и я мысленно помечаю себя спросить Оливию, не хочет ли она завести вторую собаку.

— Могло быть и хуже, — Гарретт открывает мою кладовку, достает буханку ржаного хлеба и засовывает два ломтика в тостер.

— И тогда в следующем сезоне у нас не будет правого нападающего, — я машу в его сторону, когда он достает арахисовое масло и джем. — У тебя что, дома нет еды?

— Снова проголодался, — бормочет он, обмахиваясь ложкой с арахисовым маслом.

Адам смотрит на меня, ухмыляясь.

— Что?"

"— Ничего, — он поднимает плечи. — Я просто рад за тебя. И горжусь тобой.

— Я ничего не сделал, — бормочу я. — Это была Оливия.

— Это неправда. Ты обратился в полицию. Ты поставил ее на первое место, ты проглотил свою гордость и умолял ее подождать, пока разбираешься.

— Да, приятель, — Гарретт разминает хлеб и откусывает огромный кусок, поглощая половину своего сэндвича, когда он приобнимает меня за плечи. — Мы гордимся тобой, — он хмыкает. — К тому же, Адам так разозлился, когда та, которую нельзя называть, позвонила ему из тюрьмы, что велел ей идти на хрен и переезжать обратно в Денвер.