Дорогая, я не изменю(сь)

А еще через два дня, дядя Ваня и моя крестная вернулась с кладбища…

– Актерище! – возмущенно восклицала крестная. – Стоял убитый горем, все его жалели! А эта курва, его любовница, напялила на себя черный платок и слезки пускала. Ух, как мне хотелось толкнуть их обоих в эту яму и закопать заживо!

Крестная замолчала, поджала губы и громко всхлипнула.

– А видела бы ты лицо паренька, который тогда в твоей квартире помогал с люстрой. Ой… – помотала она головой. – Вот уж у кого горе, так горе…

Я представила, что пережил Влад, и чуть не сорвалась позвонить ему.

«Нельзя. Как бы я не сочувствовала ему, все равно нельзя. Я должна думать холодной головой. А как только все это закончится, первым делом сообщу ему, что жива».

После поездки в Питер я поняла насколько сильно была важна для него все эти годы после нашего расставания. Тогда в номере он не успел признаться мне в своих чувствах, но за него все сказали глаза.

В памяти остался застывший взгляд Влада, когда я сообщила ему о возможной беременности.

– Я рад за тебя, стрекоза.

Я хорошо помнила его состояние после смерти матери, и пока находилась в доме крестной, каждый день молилась, чтобы он и сейчас не натворил глупостей.

Когда судьба хватает тебя за волосы и швыряет прямиком в преисподнюю, открываются глаза на многие вещи.

Снимаешь розовые очки и осознаешь, насколько была слепа, живя с деспотом, и в упор не видя того, кто никогда не позволил бы хоть одному волоску упасть с твоей головы.

Наверное, Влад единственный мужчина, не считая моего отца, который относился ко мне как к чему-то очень ценному, важному для него. Берег и любил всем сердцем.

Но это дошло до меня слишком поздно…

* * *Вокруг творилась какая-то вакханалия – я бы и в страшном сне не смогла представить, что однажды окунусь в такое болото.

Я для всех мертва…

Эта мысль сводила с ума и день за днем вгоняла меня в глубокую депрессию. Каждую ночь мне снились кошмары. С наступлением темноты казалось, что Герман вот-вот появится на пороге дома крестной и тогда ни дядя Ваня, ни его ружье меня уже не спасут.