Дом-фантом в приданое

Еще она попытается вырвать у него зубную щетку и одеколон, а он не будет давать — это называлось «поссориться всерьез».

Мы вчера с Олежкой всерьез поссорились! Помирились, конечно, но с большим трудом и не сразу. Не сразу!.."

"В этом «не сразу» была даже определенная гордость — их отношения настолько серьезны, что они не только поссорились, но и помириться смогли с трудом!

— Нет, ты мне скажи! Дом, значит, твой, а я тут никто, и мое мнение не важно, да?! Да?!

— Олежка, там лежит мертвый Парамонов.

— Какое мне дело до Парамонова?! Это который Парамонов? С третьего этажа?

— С этого, со второго.

— Почему он мертвый?

— Я не знаю, но мне нужно спуститься. Там Люся одна.

— Сколько раз я тебе говорил, чтобы здесь не было никакой Люси!

Олимпиада Владимировна, женщина совершенно спокойная, уравновешенная, умеющая держать себя в руках, умудрившаяся под началом Марины Петровны проработать почти год, медленно повернулась от своей кособокой двери, наспех прибитой на четыре гвоздя, и сказала Олежке громко и раздельно:

— А мне наплевать, нравится тебе или не нравится! Если хочешь, уходи! Только мой чемодан занят! Я в него сложила всякое барахло! Так что штаны в руках понесешь!

Олежка так оторопел, что не смог произнести ни слова.

Она больше не сказала ни слова, протиснулась в щель, захлопнула дверь за собой и стала спускаться на первый этаж.

— Что там такое, Липа? — спросила гадалка Люба.

Она мыкалась на лестнице в цветастом халате, вязаной шали, с белым, плоским, немного помятым лицом. Ноги в шерстяных носках обуты в персидские туфли с загнутыми носами.

— Опять шум какой-то.

— Я не знаю, Любовь Васильевна, — соврала Олимпиада. — Я сейчас… сейчас посмотрю.

— Да что ж это такое делается!.. — доносилось из-за входной двери. — Да что ж это за жизнь, а? Да почему у всех как у людей, а у нас все с крыши падают!

Люба и Олимпиада переглянулись.

— Кто там? — тревожно спросила Люба.

Наверху хлопнула дверь, и кто-то быстро побежал, сильно топая по деревянным ступеням, обшитым вытертым линолеумом.

— Кто ж его так… уходил, а? Да что ж нашему дому покоя нет, а?!

На площадку выскочил Олежка. К груди он прижимал портфель, до того распухший, что замки на нем не застегивались.

— Ноги моей!.. — выпалил он в сторону Олимпиады. — Ноги моей никогда больше здесь не будет!..