Дом-фантом в приданое

— Ну что? — спросил Никита с жадным любопытством. — Уволил?

— Да вроде нет. Сказал, чтобы шла и работала.

— Так я и знал! — воскликнул Никита жалобно. — Так и знал, никогда мне не везет!

— Да что такое?

— Как что?! Выпили бы на проводах, погуляли бы, а теперь не дождешься!

Олимпиада взялась руками за голову и захохотала.

***Когда Люсинда примерно в восьмой раз спросила «Чего это такое, а?», Павел Петрович предложил ей заткнуться.

Именно так он и сказал:

— А теперь заткнитесь, пожалуйста!

Она очень ему мешала.

Он привез Люсинду в студию «Салют», где были звукозаписывающие ателье и много офисов. Знаменитый продюсер Федор Корсаков задерживался, и рассерженный Добровольский немедленно достал из портфеля компьютер, уселся и стал строчить, не обращая никакого внимания на людей, на секретаршу с ногтями, выкрашенными зеленым лаком, и на Люсинду с ее эмоциями.

Эмоции били через край.

Это было такое изумительное, такое обнадеживающее, такое солидное слово — прослушивание, — что Люсинда даже всплакнула тихонько, чтобы благодетель не видел, быстро и незаметно утерла глаза и щеки и даже в зеркальце посмотрелась, не видно ли следов.

И вообще Люсинда всегда знала, что она… странная. Не такая, как все.

Вот, например, на поезде ей очень хотелось поехать — хоть куда-нибудь, просто ехать, и все. Дремать и придумывать песенки под стук колес. Еще ей хотелось, чтобы о ней узнал весь мир, и она часто представляла себе, как это произойдет. Однажды Липа дала ей книжку Галины Вишневской, которую в детстве дразнили Галька-артистка, и только от нее, от Вишневской, Люсинда узнала, что та тоже мечтала, как будет петь на огромной сцене, залитой огнями и усыпанной цветами.

"Она много чего любила и никому в этом не признавалась, даже Липе, боялась, что та станет смеяться и прикажет читать всякую ерунду «про жизнь», вроде Михаила Морокина!..