Дом-фантом в приданое

Но когда он сел рядом, дышать стало легче, как будто он сразу разделил с ней тяжесть. На двоих не так тяжело.

— Не смотри на меня, — буркнул Добровольский, не оборачиваясь. — Ты меня смущаешь.

Олимпиада покорно отвернулась и стала смотреть в телевизионное озеро.

Нет, в пруд. В телевизионный пруд. Озеро не может быть правильной формы, а пруд может. В парке Екатерининского дворца в Царском Селе именно такие пруды — прямоугольные, гладкие, с темной водой, будто перетянутые гладким шелком.

Вот настанет май, и можно на несколько дней поехать в Питер.

Там будет ветрено и очень просторно, как бывает только в Санкт-Петербурге, даже когда по улицам слоняются толпы туристов. Над Петропавловской крепостью будет сиять холодное северное солнце, и голуби на ступеньках Казанского собора будут, треща крыльями, расплескиваться в разные стороны, когда мимо проедет мальчишка на велосипеде. Такси повезет ее, Олимпиаду, по Московскому проспекту, длинному и широкому, таких проспектов почему-то нет в Москве! Когда машина остановится на светофоре, Олимпиада станет таращиться в разные стороны, каждый раз с новой радостью узнавая этот город, его серый камень, его шпили и башни, его сдержанную строгость и простор проспектов и тесноту подворотен и дворов.

Она будет гулять там одна, совершенно одна, наедине с городом и рекой и…

По правде говоря, было бы значительно лучше, если бы там с ней гулял Добровольский.

— А? — спросил он рядом. — Что ты сказала?

Она ничего не говорила, но он, наверное, услышал ее мысли.

— Ты любишь Петербург? — бездумно спросила Олимпиада.

— Да, — ответил Добровольский, не отрываясь от клавиш. — Очень. А что? Мы туда уезжаем?

Олимпиада промолчала.