Дом-фантом в приданое

Она стояла прямая, как палка, твердая, как скала, несокрушимая, как Красная армия в степях Маньчжурии, и недоступная, как настоятельница Белозерского женского монастыря.

Добровольский обнимал ее крепко и очень надежно. Ничего общего с хлипкими Олежкиными объятиями, похожими на желе, которыми Олимпиада привыкла довольствоваться.

Впрочем, Олежка возник в ее сознании на одну секунду и пропал, как и не было его.

— Замучилась? — спросил Добровольский.

Олимпиада кивнула.

— А почему не зашла ни разу?

— Как я могу?! — ужаснулась Олимпиада.

— А как я должен догадаться о том, что ты хочешь меня видеть? Я мысли читать не умею!

— Умеешь.

— Умею, — согласился Добровольский.

Не мог же он, такой умудренный и опытный, признаться в том, что ему страшно. Страшно ошибиться, страшно не угадать, попасть впросак, что особенно трудно, когда опытный и умудренный!..

Не мог же он признаться, что примерно триста или восемьсот раз разложил все в голове так и эдак, и прикинул, и оценил, и попробовал представить.

Не мог же он рассказать ей про свои «зароки» — не попадать в ситуации, в которых от него ничего не зависит, и не отвечать ни за кого, кроме себя!"

"Не мог рассказать, что уже мысленно увидел, как все будет и как она будет жить с ним в Женеве, и решил, что придется квартиру продавать и покупать домик, чтобы сад был, терраса, вид на горы и еще что-то очень глянцевое, как на фотографии.

Конечно, он все понимал и читал у нее на лице, как в книжке Михаила Морокина, которую купил по случаю в книжном магазине на Тверской. И так же, как в книжке, он ясно видел и понимал, что именно она пытается скрыть за умными словами, гримасами и ужимками, и все-таки не разрешал себе ни во что до конца поверить.

А как он мог?!

Он ничего про нее не знал, ну, или почти ничего! Он разом нарушил оба своих главных зарока, и, видимо, с этим уже ничего нельзя поделать. Он ни разу не поговорил с ней ни о чем, кроме убийств и взрывчатки.

И вообще все было донельзя шатким в этой вечной как мир схеме «девочки-мальчики», да и не могло быть никаким иным.