Пятьдесят оттенков серого

 — Кристиан хмурит бровь и замолкает.

— Я боюсь, что ты бросишь меня, если я не приму твоих условий, — говорю я тихо.

— Никуда я от тебя не денусь, Анастейша. К тому же… — Кристиан запинается и после недолгого раздумья добавляет: — …это твое определение: компромисс. Ты написала так в письме. Мне оно подходит.

— Я счастлива, что ты готов дать мне больше, — застенчиво бормочу я.

— Знаю.

— Знаешь? Откуда?

— Просто знаю, — усмехается Кристиан. Он что-то скрывает. Но что?

Появляется Леандра с заказом, и на время мы умолкаем.

— Могу я угостить тебя? — спрашиваю я.

— Угостить?

— Заплатить за еду.

— Еще чего, — усмехается он.

— Пожалуйста!

Кристиан хмурится.

— Хочешь окончательно сделать из меня подкаблучника?

— Просто это единственное место, где я могу позволить себе заплатить за двоих.

— Анастейша, я ценю твой порыв, но вынужден отказать.

Я поджимаю губы.

— А ну-ка перестань хмуриться, — одергивает он меня.

Кристиан не спрашивает, куда ехать. Его одержимость слежкой не знает границ. Когда он останавливает машину у дома моей матери, я оставляю этот факт без комментариев. Все и так понятно.

— Зайдешь? — несмело спрашиваю я.

— У меня дела, но вечером я загляну. Когда?

Я пытаюсь совладать с разочарованием. Ну почему я ни минуты не могу прожить без этого сексуального тирана? Ах да, я влюбилась в него по уши. А еще он умеет летать.

— Спасибо… что даешь мне больше.

— Не стоит благодарности, Анастейша.

Он целует меня, и я снова вдыхаю его сногсшибательный запах.

— Возвращайся поскорее.

— Только попробуй меня остановить, — шепчет он.

На прощание я машу ему рукой, и Кристиан скрывается в сиянии дня. На мне его толстовка и шорты, и я изнемогаю от жары.

На кухне царит паника. Не каждый день мама ждет к ужину мультимиллионера. Она совершенно выбита из колеи.

— Как дела, дорогая? — спрашивает мама, и я вспыхиваю, ведь ей прекрасно известно, чем я занималась этой ночью.

— Хорошо. Мы с Кристианом летали на планере.

— На планере? Это такой самолетик без мотора?

Я киваю.

— Ничего себе!

Мама теряет дар речи — вообще-то ей это несвойственно. Придя в себя, она продолжает допрос:

— А ночью? Вы поговорили?

Вот черт! Я пунцовею.

— Поговорили, ночью и днем. Кажется, кое в чем разобрались.

— Вот и славно.

Мама возвращается к четырем поваренным книгам, разложенным на кухонном столе.

— Мам, если хочешь, я сама приготовлю ужин.