Детские странствия

И многие были согласны, что двойка поставлена Алеше несправедливо.

Совсем иначе было на уроках закона божьего и церковнославянского языка. С волнением и страхом ждали мы появления в классе сурового отца Владимира.

Семидесятилетний старец, высокий, седовласый, с коричневым, будто прокопченным, лицом, он входил в класс быстрым, порывистым шагом.

Все торопливо вскакивали, приветствуя его:

- Здравствуйте, отец протоиерей!

- Здравствуйте, здравствуйте, - отвечал он скороговоркой и, не глядя на нас, проходил к столу и шумно распахивал журнал.

И каждый из нас чувствовал себя увядшей лозой, которую протоиерей сейчас будет обрезать.

На уроках он ничего не объяснял.

- Слово божье ясно и понятно, толковать его нечего, надо учить, - говорил он.

Весь урок он спрашивал заданное накануне по учебнику, от такого-то до такого-то места, вызывая учеников всегда в одном и том же порядке, строго по списку, и требовал, чтобы ему отвечали назубок, слово в слово, как написано в учебнике.

Если кто-нибудь начинал отвечать урок своими словами, протоиерей резко обрывал его:

- Книгу писал человек поумнее тебя, дурака, так ты и учи то, что он написал, а не измышляй своим куриным умом!

Если отвечавший спотыкался на каком-нибудь слове, вроде «снебесдращите», наш законоучитель ставил ему двойку и вызывал следующего по списку, заставляя его продолжать именно с этого слова, а споткнувшийся должен был стоять и слушать.

Иной раз к концу урока стоял весь класс.

Высшей отметкой у протоиерея была четверка с плюсом, а мы с Потаповым долго не могли заслужить у него больше тройки с двумя минусами.

Инспектор Алексей Петрович, преподававший русский язык и физику, предметы, по которым мы получали только четверки и пятерки, глядя в классный журнал, качал головой, а потом спрашивал нас:

- Все еще никак не можете разобраться в «снебесдращите»?

- Разобрались уже, - отвечали мы.

- А если разобрались, так почему же так упорно держитесь за вожжи тройки?

Отец Владимир, выставляя нам тройки с длинными вожжами, каждый раз говорил:

«Вам, балаболкам, тянуться у меня и тянуться».

И как только мы не тянулись! Все предметы забросили, зубрили один закон божий да церковнославянский - и вслух и про себя, зажав уши, чтобы не слышать, как другие зубрят у тебя над ухом, и даже разговаривали друг с другом по-церковному.