Честь и кровь

Он явно не ожидал подобного ответа и не был готов принять командование над собой простого казака. Одно дело, выслужиться под командованием полковника контрразведчика, и совсем другое – подчиниться кому-то ниже себя сословно. Этого он принять явно не мог. Между тем полковник, оставив его думать, сделал Елисею знак следовать за собой и направился к казачьему биваку.

Найдя есаула, он быстро обрисовал ему расширенную задачу и, глядя в глаза, тихо спросил:

– Поможешь, Илья Михайлович?

– Что скажешь, княже? – вдруг повернулся есаул к Елисею.

– Господь с тобой, Илья Михайлович. Ты эскадроном командуешь, тебе и решать, – открестился парень. – Я твоими людьми командовать не стану. Твой эскадрон, тебе перед атаманом и ответ держать. Мое дело – в следах разобраться, да в случае нужды разведать, где чего.

– Благодарствую, – чуть улыбнувшись, коротко склонил голову есаул. – Что ж. В таком разе попробуем беде вашей помочь, господин полковник.

– Вот и прекрасно, – оживился контрразведчик. – Если ваши люди готовы, тогда выступаем.

– Готовы, ваше высокоблагородие. Кулеш мы только на ночевку варим, – усмехнулся есаул и, развернувшись к лагерю, громовым голосом скомандовал: – Эскадрон, по коням!

Спустя минуту все казаки уже были в седлах. Любим подвел Елисею коня и, передав поводья, проверил чембур заводных коней. Оглядев выстроившихся в походную колонну казаков, есаул привстал в стременах и, взмахнув нагайкой, скомандовал:

– Гойда, казаки!

Эскадрон тронулся с места и, взяв разгон, перешел на короткую рысь.

К вечеру казаки прошли примерно верст сорок, значительно сократив расстояние до ущелья. Оставив в стороне Назрань и Алагир, колонна вышла на дорогу, ведущую в само ущелье Цхинвали.

Есаул объявил привал, здраво решив, что последний переход перед столкновением с противником лучше делать днем. Обиходив коней, казаки расселись у костров, начав готовить оружие.

Устроившийся рядом казачок с любопытством разглядывал части винтовки, явно пытаясь угадать, что к чему. Заметив это, Елисей чуть улыбнулся и, протирая затвор, негромко спросил:

– Сам-то чего ружье не чистишь?"

"– Так нет его у меня, – смутился Любим.