Час шестый

Зырин прыснул в кулак, Нечаев скороговоркой остановил счетовода: «Не перебивай, а то он сойдет с рельсов!»

Вся Шибаниха жужжит,Экая досада,Был до бани я мужик,После бани баба!На этом месте рассмеялся и сам Евграф, что толку сердиться, если уже вся деревня знала, как он сидел на печи в женской рубахе.

На чужбине не зачах,А в родном окопеНа горячих кирпичахСтало худо жопе.Киндя выждал, когда народ прохохочется, и добавил:

Тут приходит замполитИ Еграше говоритПередвинься за трубу,Не живи халатно,Все равно твою избуНе отдам обратно.

Говорит с печи Евграф:Нет, Фотиев, ты не праф!И за то ЕвграфуПрописали штрафу.— Ну, Киняха, ты мастер придумывать, Кеши не было, — возразил Савватей. — Ведь штрафы-ти дают сельсоветы, а не ковхозы, у ковхозов таких правов нету.

— Погоди, скоро будут.

— Пусть он поет, не останавливайте!

— Дальше-то как?

Пока шумели и всплескивали руками, Киндя устроил передышку, затем продолжил этот бесплатный «канцерт», как выразился Климов.

К полуночи на бедуПринесло Игнашку.По народному судуТребуют бумажку.Это, бабоньки, во-первых,А случилось во-вторых,Понаехала миличияНа конях вороных.И понесло Акиндина Судейкина дальше, люди боялись громко смеяться, чтобы не пропустить ни слова. Сдерживались, тыкали под бока друг дружку.

Комиссары чуть живыеС Акйндином маются:Хоть свои, а хоть чужиеПодавай нам яйца!Нету яиц, нету кок,[4]Укатились под шесток.

— Это какие опеть еича-то требуют?

И снова мужики принялись хохотать.

— Ой, не к добру хохочем! — сказала Самовариха. — Идите-ко со Христом печь-то бить.

И все выпростались на улицу. День склонялся к вечеру, а работы оставалось еще порядочно.

— Нет, братцы, посуду моют, пока не присохло, а печи бить лучше на голодное брюхо. Вишь, сытому-то охота бы и полежать.

Лежать, однако же, было некогда. Все потихоньку начали каждый свое дело.

— А чего, Киндя, легче-то? — спросил Нечаев. — Бабой по глине или стихи выдумывать?

— Ох, здоровье, Ваня, есть, дак с чуркой-то валандаться проще, — вздохнул Судейкин, залезая в опоку.