Час шестый

Увидел на кругу Палашку, раздвинул баб и девок, пробуя плясать, отпихнул в сторону Киндю Судейкина. Частушка не приходила в голову Дымова: «Р-р-рых!» Акимко вертел головой, рычал и был похож на медведя.

Шибановские холостяки, недовольные Дымовым, а заодно и Володей Зыриным, пошли по Шибанихе со своим второсортным игроком — братаном Митьки Куземкина. Гармонь у них была и совсем третий сорт… «Как гороховина», — говаривал Зырин про ту гармонь, взятую напрокат у Саввы Климова.

Шеренга девок торопилась за ребячьей шеренгой, развернувшейся поперек улицы.

Палашка напрасно ждала Микуленка: вот-вот подойдет. После того как Евграф с Марьей ушли со свадьбы, предрика все-таки увели в дом. Брат невесты Евстафий нашел и увел. Но Палашка напрасно ждала Микуленка на кругу… Заместо Микуленка подскочил Акимко, подхватил под руку. От него пахло вином и табаком, он с горечью мотал головой, бормотал что-то про свою гиблую жизнь: «Палагия, все! Крышка…»

Назло Микуленку Палашка дважды прошла с Акимом вдоль по деревне. Свадьба еще не совсем затихла.

Многие гости глядели, как молодяжка гуляет посреди шибановской улицы."

"Палашка нарочно, у всех на виду, увлекла Дымова подальше от круга. Они сели в тишине на темном крыльце нежилого орловского дома. «Отстань, к водяному! У вас одно только на уме!» — громким шепотом выругала она Акима, когда тот начал шарить сперва за пазухой, а потом и в других теплых местах. Она отбрыкивалась, била Дымова по рукам, а сама слушала далекую зыринскую игру. На Микуленка надежи не было… Дымов сильно обнял ее, прижался к ней, и плачущая Палашка вся как-то сразу обмякла в его нетерпеливых руках…

* * *Новожиловы еще не успели скосить загороду.

Трава была густая, с белым клевером, с мышьяком. Высокий морковник пряно благоухал в теплом июльском воздухе, роса еще не опустилась, не холодила босые ноги. Сперва Павел прятался в пустой новожиловской погребице, но когда зыринская гармонь взыграла в деревне, сердце его сильно забилось. Он тихо выбрался из погреба и лег в траву. Никто не увидел его. Комары лепились к лодыжкам. Он прятал ноги в траву, прислушиваясь, озираясь… Дернуло дурака разуться на станции, на последнем ночлеге! Опять случилась история с обуткой. Как тогда с цыганскими «Джимами». Тысячи километров проехал Павел Рогов на лодках, на подводах и в товарных вагонах. Позади остались таежные и болотные версты, а на своей родной станции оплошал. До того ноги сопрели, что не утерпел и на ночь разулся, положил сапоги под голову.