Час шестый

Как называются?

— Обабки, товарищ Скочков!

— Вот эти обабки нас с тобой и довели до провала…

Митька убежал запрягать. Микулин не стал прятать усмешку, а Скачков это заметил:

— Тебе, Микулин, хиханъки-хаханъки, а мне не до этого. Оставайся, а я поехал. Провалишь заем, и пеняй тогда сам на себя. Перед райкомом отвечать не мне, а тебе. Кролиководство тоже висит на тебе и шесть условий товарища Сталина…

Микулин не стал спорить со следователем.

Митька вскоре подъехал на евграфовой Зацепке в роговском тарантасе.

— Повозку оставлю у Веричева! — послышалось напоследок.

— Чем ты его накормил? — со смехом спросил Микулин.

— Да мамка обабков с картошкой нажарила. Он целую сковородку один оплел. Вот и пробрало. Октябрьская революция в брюхе-то…

— Моя матка тоже обабки жарила, а вишь, ничего.

— Ты, Николай Николаевич, таскать, местный, у тебя, таскать, брюхо крепкое! — слегка сподхалимничал Митька.

— В наших условиях и голова должна быть крепкая, не то что брюхо.

— Когда мне Евграфу дела-то сдавать?

Но предрик Микулин ничего не хотел говорить ни про Евграфа, ни про Палашку, ни про дочку Марютку. Он запретил рассказывать про них даже собственной матери.

— Все вопросы, таскать, утром решим, товарищ Куземкин.

— Верно! Утро вечера мудренее, кобыла мерина ядренее.

Они расстались посреди безмолвной шибановской улицы. Уже начинали горланить петухи. Комары перед утром особенно кровожадничали.

* * *Еще до того, как Евграф подал свое заявление в президиум, Вера Ивановна ушла с собрания. Она не знала, чем оно закончилось.

— Не жениться ли уж приехал? — шепнула Вера на ухо Таисье Клюшиной.

— Ой, полно, — тем же шепотком отмахнулась Таисья. — Кабы думно было, давно бы женился. Предрик нонче, приехал хвастать…

Послушала Вера бабьи пересуды, поглядела, как открывали собрание, и к деткам домой. В баню. Комары искусали еще днем, руки-ноги тоскуют. На утро велено опять бежать сенокосничать.