Час шестый

Наконец, курсанта как бы между прочим спросили, какие подробности знает он о капитане второго ранга Кузнецове, который только что закончил академию.

— Земляк? — Бесцветные глаза чекиста сверлили Пачина. Но, не успев ответить на один вопрос, курсант слышал другой… О подпольных ленинградских организациях, о правой опасности и высоком долге служить пролетарскому государству говорилось так же, как на комсомольском собрании. Под конец курсанту было предложено сообщать в органы, о чем говорят курсанты на «якоре».

Пачин вспыхнул, как порох, молча переступил с ноги на ногу.

— Вы комсомолец, товарищ Пачин, и понимаете, что наши враги день и ночь начеку. Они никогда не дремлют.

Курсант промолчал.

— Подумайте как следует, мы вас не торопим. У вас есть знакомые в городе?

— Никого нет! — соврал матрос, вспоминая Берточку. — Что я должен сделать?

— Ничего! — оживился гражданский. — Всего лишь ежедневно бывать на «вечернем якоре» и слушать, что говорят курсанты. Ничего не записывать, но можно участвовать в спорах, если таковые возникнут.

— Ясно… — тихо сказал Пачин. И добавил: — Мне ясно, только я не согласен…

— Тогда вам придется покинуть училище. — Чекист повысил голос: — И даже флот… Мы, кажется, хорошо поняли друг друга?

— Да!

— Вот и отлично. Через неделю сообщите о вашем решении по этому адресу. С увольнением у вас не будет задержки.

Чекист на каком-то клочке быстро набросал адрес. Курсант, не глядя, машинально сунул бумажку в карман.

— Разрешите идти?

— Идите! Надеюсь, вы понимаете, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Понимаю…

Сейчас курсант полностью овладел собой. Он четко повернулся и вышел из кабинета.

Ни Бессонов, ни начальник училища Татаринов в кабинете при Пачине так и не появились. Шел час личного времени. Приближалось вечернее построение, но за окном было все еще не очень темно. Над городом истлевали последние белые ночи.

Матрос Пачин всю ночь не сумел заснуть.