Бремя страстей человеческих

Не успел он произнести эти слова, как они ему самому показались глупыми и он о них пожалел. Филип вспыхнул до корней волос.

– Пожалуй, никто, – сказал он. – Кстати, я должен тебе пять шиллингов.

Он сунул руку в карман и вынул несколько серебряных монет.

– Какая ерунда, – пробормотал Лоусон. – Я о них совсем забыл.

– Бери, бери.

Лоусон молча взял деньги. Они стояли посреди тротуара, и прохожие их толкали. В глазах у Филипа светилась ирония, а художник готов был провалиться сквозь землю; он не мог предположить, что в эту минуту Филипа душит отчаяние.

– Послушай, пойдем ко мне в мастерскую и поговорим, – предложил он.

– Нет, – ответил Филип.

– Почему?

– Нам не о чем говорить.

Филип прочел в глазах Лоусона обиду; в душе его шевельнулось сожаление, но он ничего не мог поделать, надо было прежде всего думать о себе: мысль о том, что он станет обсуждать с кем-то свое положение, казалась ему невыносимой – он мог примириться с ним, только если о нем не думал.

– Приходи по крайней мере как-нибудь пообедать, – настаивал Лоусон.

Филипа растрогала его доброта. Сколько совсем несхожих друг с другом людей, подумал он, проявляли к нему неожиданную доброту.

– Спасибо, старина, что очень мило с твоей стороны, но лучше не надо. – Он протянул руку. – Прощай.

Лоусон был смущен его поведением, которого он никак не мог понять; он молча пожал Филипу руку, и тот торопливо заковылял прочь. У Филипа было тяжко на душе; как всегда, он терзался запоздалыми сожалениями; он и сам не понимал, что за безумная гордыня заставила его оттолкнуть дружескую руку.

– В чем дело?

– Ты слышал о Хейуорде?

– Я знаю, что он отправился в Южную Африку.

– Да, и умер сразу же после высадки.

У Филипа отнялся язык. Он не верил своим ушам.

– От чего он умер? – спросил он наконец.