Блудный папа для сорванца

Как шуршат его джинсы, когда он чуть шевелится, как он тяжело вздыхает, как размыкаются его губы перед каждой фразой.

Еще несколько секунд, и натянутая во мне пружина лопнет и я заверещу от дикого напряжения… Ни один человек в мире так не действовал на меня, как Гриша Черкасов.

– Мое невнимание к тебе послужило причиной того, что ты скрыла ребенка. Решила, что раз ты мне не нужна, то и ребенок твой – тоже.

Сглотнув, я приняла горькую пилюлю, которую он так беззастенчиво мне вручил. Что уж, дурочкой наивной была – ею и остаюсь.

«Не мучай меня, прошу, уйди», – плакало мое сердце навзрыд, да только кто бы его услышал…

– Семь лет назад я решила, что ребенок тебе не нужен. Мы не общались, ты не искал встреч, ты жил так, как будто ничего не случилось, – рассказывала я – и вроде как нейтральными словами, а всё равно в каждом звучала нотка обиды."

"Черкасов заметил, не мог не заметить. В проницательности ему не откажешь, тем более он так внимательно на меня смотрел.

– Может быть, ты ждешь от меня извинений, Лиза, я не знаю, но мне не за что извиняться, – сказал он четко и без обиняков, и я порадовалась, что сумела взять себя в руки и не дернуться от очередной нанесенной им обиды. Он прав, несомненно, он прав.

– Конечно, я и не прошу у тебя извинений, – рассмеялась я надтреснуто и нарочито весело, – не за что, ничего такого не произошло.

– Я был пьян, плохо помню события той ночи, – глухой голос пробрал меня до мурашек, а скорее – очередное упоминание нашего ночного рандеву.

Вот только я помнила каждое мгновение, будто это всё случилось вчера. Нервно переступила с ноги на ногу и потерла руки друг о друга.

– Нечего там вспоминать, – пожала плечами, – что было, то было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Правда? А мне так не кажется, – прозвучало совсем рядом, и Гриша очутился очень близко, изучая мое лицо.

Глава 14. Лиза. Застарелые обиды

Отчаянно хотелось уколоть его в ответ. Нанести ровно столько же обиды, сколько он нанес мне. Но проблема заключалась в том, что его равнодушие никак бы не поколебалось. Ничуть.