Билет на Лысую гору

Двухдюймовочка, невесть откуда взявшаяся, сидела на краю сахарницы.

– Я повеселилась на славу. Ты чудовищно быстро освоился. Обычно люди давятся дымом и пребывают в полном ступоре. У тебя в роду случайно не было магов, э-э?.. Нет? А никаких странных событий в раннем детстве с тобой не происходило? – поинтересовалась фея.

– Не приставай! Лучше пошепчи на глаз. Он, кажется, заплывает! – отмахнулся Эдя.

– Еще успеем. Ну как, великанчик? Ты доволен? Я жду дифирамбов! – потребовала фея.

– А оркестра, который играет туш, тебе не надо? Странноватые у тебя пилюли берсерка! Я ожидал другого! – сказал Хаврон, на всякий случай притворяясь недовольным.

Двухдюймовочка энергично поскребла ногтями двойной подбородок.

– Вообще-то ты прав, великанчик! Боевые горошины работают иначе… Сейчас посмотрим, в чем тут дело!

Она решительно разулась и, колотя по чему попало своими туфлями, мигом избавила их от каблуков.

– Погоди! В правом каблуке драконьи пилюли, в левом – боевые пилюли берсерков. Где право, где лево, я уж как-нибудь не спутаю!.

– Погоди, так выходит, что ты скормила мне драконью пилюлю? – поинтересовался Хаврон.

Двухдюймовочка кивнула.

– Похоже, что так. Ну как тебе огнеметная магия? Впечатляет?

– Очень даже ничего. По бедности сойдет, – признал Эдя. – Послушай… э-э… раз мы использовали только драконью пилюлю, выходит, пилюля берсерка у тебя осталась?

– Глубокая мысль! Разумеется, осталась и не одна! Полный каблук! Что, великанчик, глазки блестят? Губки раскатал? А? – дразня Хаврона, фея потрясла у него перед носом второй туфлей.

Эдя следил за ней, как голодная собака за куриной ножкой. Авантюрные замыслы роились у него в голове, как встревоженные пчелы. Вот бы выцыганить у Двухдюймовочки побольше пилюль и принять участие в боях без правил с приличным призовым фондом.

«Эх вы, люли-пилюли мои! В саду ягоды-пилюли мои!» – заевшей пластинкой вертелась в голове перелицованная песенка.

Однако прежде, чем Хаврон успел собраться с мыслями и начать уговаривать фею, Двухдюймовочка грузно села в сахарницу. Ее лицо стало бессмысленным и точно ничейным, и лишь несколько секунд спустя на нем проступило иное выражение. Резкие черты и порывистость исчезли, а взамен возникло нечто мягкое и манерное.