Балтийское небо

— Хильда, вот моя сестра!

Хильда кивнула головой и улыбнулась. Она усадила их за угловой столик и принесла им щей.

— Какая красивая! — шепнула Соня, когда Хильда вышла. — Здесь у вас, наверно, в нее все влюблены.

Слава удивился. Он никогда не задумывался над тем, красива ли Хильда, или нет.

— Никто в нее не влюблен, — сказал он. — Она сама по Илюше Татаренко сохнет.

— Откуда ты знаешь?

— Это все знают, — уверенно сказал Слава, кладя в щи горчицу, как взрослый мужчина.

— А он как? Любит ее?

— И не смотрит.

— Это очень плохо с его стороны, — сказала Соня. — Она красавица, и он должен ее полюбить.

Хильда принесла им второе и отошла к окну. Обычно через это окно виден был аэродром, но теперь окно замерзло до половины, и Хильде, чтобы видеть что-нибудь, приходилось подниматься на носки. Еще две девушки выглянули из дверей кухни.

— Уже? — спросили они Хильду.

Хильда кивнула им. Они подбежали к окну, вытянулись сколько могли, но ничего не увидели, так как были ниже Хильды ростом.

— Начинается! — сказал Слава.

Набив рот котлетой, он подскочил к окну и просунул голову между ними. Но ничего не увидел. Тогда он кинулся к Соне:

— Слушай, Соня, посиди здесь… Я не могу, нельзя же пропустить: это только раз в год бывает… Я сбегаю и сейчас вернусь…

— А как же я одна? — испугалась Соня.

— Ты посиди тут. Тебе никто ничего не сделает. Вот Хильда…

— Нет, Слава, это нехорошо… Ведь я ж к тебе приехала…"

"— Я вернусь, и все сюда придут… Ну, не сердись…ну, я очень скоро…

И Слава слетел по лестнице вниз.

А полк уже стоял в строю. Огромное морозное солнце сверкало над аэродромом. Все три эскадрильи, разделенные двумя равными промежутками, отчетливо темнели на снегу. В задних рядах — техники, в передних — летчики. Брови их поседели от мороза. Пар вился из их ртов.

И вот наконец наступила долгожданная минута. Проскуряков принял знамя из рук знаменосца и опустился на одно колено.

И, как год назад, Проскуряков произнес:

— Родина, слушай нас! Сегодня мы приносим тебе святую клятву верности…

У Лунина, стоявшего на коленях впереди своей эскадрильи, при этих словах дрогнуло сердце. Он не видел своих летчиков, но слышал, как они твердо, раздельно, ясно повторяли слова клятвы вслед за Проскуряковым. Лунин приносил эту клятву Родине вторично, а они — впервые.