Аптекарский огород попаданки

А ещё она любила розы, как ты. Папенька говорит, я на неё похожа.

Я улыбнулась, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Ольга Яковлевна, жена Василия, умершая вместе с их старшей дочерью Наташей. Их тени витали в этом доме, в каждом взгляде Агаты, в каждом молчании Булыгина.

— Ты и правда как солнышко, — сказала я, целуя её в лоб. Он был всё таким же горячим. — И маменька твоя, должно быть, гордится тобой, глядя с небес.

Агата улыбнулась, но кашель снова сотряс её. Я сжала её руку, борясь с желанием остаться. Вениамин здесь, напомнила я себе.

— Мне пора, милая, — сказала я, вставая. — Но я вернусь. Обещаю.

Она только кивнула, и я вышла, чувствуя, как дверь за мной закрывается с тяжёлым скрипом, словно отрезая меня от части моей души.

Остаток дня тянулся медленно, как будто время решило помучить меня напоследок. Василий Степанович так и не вышел из кабинета. Архип Кузьмич, встретив меня в коридоре, сообщил, что хозяин велел не беспокоить его, но экипаж будет готов к вечеру.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, я спустилась к воротам, где уже ждал экипаж. Лошади фыркали, кучер, пожилой мужчина с седыми усами, проверял упряжь. Груня и Вениамин вышли проводить меня. Груня, как всегда, суетилась, то поправляя мой платок, то проверяя, не забыла ли я что-то.

— Сашенька, ты береги себя, слышишь? — твердила она, её голос дрожал. — И пиши! Хоть весточку!

— Напишу, Груня, — пообещала я, обнимая её. — И ты пиши. Расскажи, как венчание прошло.

Вениамин шагнул вперёд и поклонился.

— Александра Ивановна, — сказал он, и его голос был тёплым, почти братским. — Вы храбрая душа. Мы будем молиться за вас. И… спасибо вам. За всё.

Я кивнула, не в силах ответить, потому что горло сжалось.

"И тут я увидела их — Василия Степановича и Агату. Они вышли из дома только сейчас, словно он до последнего не хотел показываться. Лицо старшего Булыгина было непроницаемым, но глаза, тёмные и усталые, выдавали его истинные чувства. Агата держалась за его руку, её маленькое личико было бледным, а кашель, что вырывался из её груди, звучал всё тревожнее.