Аптекарский огород попаданки

Он хоть и разорён до нитки, а знакомства соответствующие имеет. В здешней полицерии тоже, — добавил Ставрогин с нажимом.

И раньше я не питала доверительных чувств к органам правопорядка, а теперь и вовсе поняла, что печально известный мне Валентин Архипович Толстов, начальник местного отделения полиции, вполне может быть причастен к моим поискам. Вероятно, отсрочку в поимке мне дало то, что фамилией я называлась иной, однако эта пренеприятнейшая встреча была лишь вопросом времени. Ставрогин искал меня и не остановился бы, пока не нашёл.

— Понимаете ли вы, сударыня, каких трудов нервенных расстройств стоили мне и вашему папеньке эти два месяца пребывания в неведении? — вопросил помещик, не скрывая язвительных нот. — Ладно до моих чувств вы холодны, Александра Ивановна. Но к отцу своему, Ивану Ипатьевичу, могли бы проявить хоть толику уважения. Он ведь совсем извёлся.

— Моё уважение к отцу никак не противоречит тому, что судьбу свою я намерена решать согласно свей воле, а не его указке, — ответила я, гордо вытягивая шею.

— А вот это вы напрасно, — осадил Арсений. — Судьба ваша принадлежит вам, не спорю. Да только вы, смею заметить, не одиноки в этом мире. Иные судьбы с вашею связаны неразрывно. И поступать столь безответственно вам не пристало, сударыня.

— Не смейте взывать к моей совести, — настал мой черёд оборвать его. — Моя совесть предельно чиста. На решение Ивана Ипатьевича заявила прямо о своём нежелании становиться вашей женой.

— Решение ваше и есть величайшая безответственность, — возразил Ставрогин. — Вы печётесь лишь о себе. В то время как родитель ваш испытывает нужду, а я готов ему помочь.

— Так помогите. Причём тут я?

Он снова дёрнул меня за локоть, на этот раз — значительно грубее, даже болезненно.

— Не утруждайтесь предстать несведущей, Александра Ивановна, — прошипел Арсений. — Тяготы вашего папеньки получат послабление только после того, как вы станете моей законной супругой.

— Не бывать тому…

Очередная попытка высвободиться ничем не увенчалась. Ставрогин сжимал мою руку так, что наверняка на коже уже проступили синяки.

— Да и ваши тяготы, сударыня, — чуть громче и всё тем же шипящим тоном продолжил он, — также облегчатся.