Академия противостояния и кафедра раздора

Для пятнадцатилетнего пацана это стало ударом. Тогда я не мог избавиться от мысли, что Джордж разочарован во мне, что он считает меня слабым и недостойным. Уже позже я начал подозревать, что отец приложил руку и к этому, надавив и запретив брату со мной связываться.

Я часто размышлял о Джордже и гильдии Тайпан. Элитная организация тайных наемников всегда привлекала своей репутацией, но ее законы… Именно они испугали Элисон. Отказаться от всего: от семьи, личной жизни, от любых связей с прошлым – ради абсолютной преданности гильдии.

Сейчас мир изменился. Потому я не воспринимал всерьез эти правила. В конце концов, я долгие годы поддерживал общение с братом. Даже после того, как он вступил в Тайпан. И Джордж никогда не говорил о полном разрыве с нами. Поэтому, когда я решил последовать за братом, даже не сомневался, что смогу сохранить связь с семьей, Элисон и Эвелиной.

Элисон так не считала. Потому эгоистично разрушила все, что я строил, и лишила меня брата.

Уже тогда, девять лет назад, я затаил на нее злобу. Я не смог ни забыть, ни простить ее поступок. Но каждый раз, когда я видел Лис сейчас, злоба начала смешиваться с чем-то другим.

Сначала я не понимал, что это за чувство. Оно приходило неожиданно – стоило мне увидеть ее улыбку, услышать голос или заметить, как она, сосредоточенная, читает что-то в библиотеке.

Тяжелее всего было на тренировках по боевой магии. Если она пропускала удар, ее мотало по полигону. Казалось бы, обычное дело для боевых магов, но каждый раз у меня внутри что-то сжималось. И это мне не нравилось. Почему-то вдруг снова стало важно, чтобы с Элисон все было в порядке.

Это раздражало больше всего. Она ведь враг и предатель…

Из-за своих чувств я даже брякнул о барьерной магии, когда Баррет спросил о теме диплома.

Все чаще всплывали воспоминания о детстве.

С приездом Эвелины легче не стало. Начало еще сильнее душить ностальгией.

Сначала я пытался игнорировать эмоции. Думал, что это просто ничего не значащие воспоминания. Но они становились навязчивее. Это была не та простая детская восторженность, а что-то более сложное, запутанное. Я чувствовал, как злоба переплетается с возродившимся чувством, и это сводило меня с ума.