100 великих узников

 Уайльда, например, спрашивали о том, моральны или аморальны, с его точки зрения, книги о любви между людьми одного пола. На это писатель отвечал, что ""книги не бывают ни моральны, ни аморальны. Они бывают плохо или хорошо написанными"". Первый судебный процесс не нашел достаточных улик, и О. Уайльд был оправдан, однако в ожидании второго процесса над ним вершился и суд общественный: магазины отказывались продавать его книги, театры перестали ставить пьесы, сыновья писателя — Сирил и Вивиан — вынуждены были оставить школу; лавки, в которых он не оплатил счета, подавали на О.

 Уайльда в суд, да и расходы на судебный процесс достигли суммы в 700 фунтов. Оплатить это он не мог, суд признал писателя банкротом и распорядился о распродаже его имущества с аукциона. Были проданы ""Дом красоты"", богатая библиотека, любимые картины, личные вещи, даже игрушки детей… Причем продано все это было очень дешево, так как никто из друзей писателя не нашел времени заняться его делами.

На втором судебном процессе О. Уайльд был осужден на два года каторжных работ. Сначала поэта повезли в тюрьму Уондс-ворт, где ему коротко остригли волосы, отобрали одежду и личные вещи и облачили в тюремный тиковый костюм с черными полосами. Его поместили в тюремную камеру, где на плоских деревянных нарах лежали два одеяла, а в углу, под зарешеченным окном, размещались умывальник, параша и бачок. На карточке, прикрепленной к внешней стороне двери, были написаны имя писателя и приговор, так что каждый мог узнать, за что он помещен в тюрьму.

В первые месяцы заключения О. Уайльду казалось, что прежняя его жизнь была миром фантастических сновидений. Он упал с очень большой высоты, и судьба с невероятной злобой посмеялась над ним, швырнув ""короля жизни"" в грязную тюремную камеру. Здесь его обступили ужасы, о которых он раньше ничего не знал и не хотел знать, и потому насилие служителей закона, механическое и тупое, потрясло поэта.

День начинался с мытья пола и чистки утвари, потом О. Уайльд шил холщовые мешки для почты и раздирал пеньковые веревки на паклю, изранив свои пальцы так, что малейшее прикосновение к ним вызывало сильную боль; безостановочно крутил ручку блока, поднимавшего воду из колодца, или, накинув лямку, вращал мельничный жернов. Он помышлял о самоубийстве, но даже не мог сделать петлю из тех веревок, которые разрывал, так как они были слишком коротки.