Золотой шут

 – Здесь тебе ничто не угрожает. Они не смогут тебя найти, не смогут обидеть. Ты в безопасности.

Благодаря нашей связи через Силу, я почувствовал, как он хмурится. Олух сопротивлялся, тогда я еще немного его подтолкнул, и вдруг его воспоминания полились рекой.

Олух сделал глубокий вдох, затем выдохнул, а я снова вернулся к его волосам. Думаю, равномерные движения расчески навевали на него сон. Вряд ли кто-нибудь часто к нему прикасался, и уж наверняка он не видел в своей жизни много ласки. Олух начал потихоньку расслабляться, словно щенок, которого гладят добрые руки.

– Итак. Что было потом? Что ты им рассказал? – Я старался говорить как можно мягче.

– А ничего. Только про старика… Как он велит складывать дрова. Не размахивать бутылкой, когда я приношу вино. Уносить грязную посуду и старую еду каждое утро. Не трогать бумаги, хотя тебе он разрешает их перекладывать на другое место. Что он приказал мне тебя слушаться, хотя мне совсем это не нравится. О том, что ты хочешь со мной встречаться и разговаривать.

– Кто болтает? Мы с Чейдом? – Я медленно провел расческой по его волосам и аккуратно подровнял их.

Когда я услышал его следующие слова, сердце сжалось у меня в груди.

– Угу. Что вы разговариваете про Силу и Древнюю Кровь. Что он называет тебя другим именем. Фижовли. Что я знаю про ту девушку, которая плачет, а тебе это не нравится.

Пронзительный страх, который я испытал, услышав от него свое исковерканное имя, испарился при упоминании «той девушки».

– Какой девушки? – тупо спросил я, отчаянно желая услышать, как он скажет: «Той девушки» или «Я не знаю». Внутри у меня все похолодело.

– Она все плачет и плачет, – тихо проговорил Олух.

– Кто? – снова спросил я, внутренне обмирая.

– Та девушка. Неттл, которая ноет по ночам и никак не может замолчать. – Он вдруг наклонил голову, и я отрезал слишком большую прядь. – Она и сейчас плачет.

Мне стало еще страшнее, если такое вообще было возможно.

– Правда? – спросил я и очень осторожно убрал стены, чтобы открыться Неттл, но ничего не почувствовал. – Нет. Она успокоилась, – заявил я.

– Она плачет сама с собой. В другом месте.

– Я тебя не понимаю.

– В пустом месте.

– Я тебя не понимаю, – повторил я, тревога моя становилась все сильнее.

– Не важно. Она перестала.

– И все? – недоверчиво спросил я и положил на стол ножницы и расческу.

– Угу.