Золотое пепелище

Чередников преданно смотрел на полковника, строго запретив глазам косить в сторону.

– Галина Яновна, – наконец подал голос полковник, – это что у нас с вами, окончательное заключение?

– Именно, – подтвердила она, и у Саши в который раз зашлось его молодое и потому глупое сердце.

«Какой голос, мама моя! Чистый хрусталь!..»

Филатов крякнул, покряхтел, поднялся, отошел к окну и закурил.

Прекрасная Галина, ловко развернувшись, обратилась ликом к руководству. Фигура у нее была, что у твоей балерины, и так уж очаровательно сидел на ней мундир – пальчики оближешь.

– А у нас, знаете ли, имеется непосредственный участник, с пылу-жару, с места происшествия, – поведал полковник, глянув через плечо. – Знакомьтесь.

– Таушева, эксперт-криминалист, – она протянула нежную ручку без колец и перстней, с красивыми пальчиками, вытянутыми и будто прозрачными. К ним бы припасть алчными губами, но было не время и не место, и потому Шурик в меру куртуазно, но формально лишь пожал их."

"– Чередников, – чуть севшим голосом отрекомендовался Саша, на мгновение утонув в морозных серых очах, – лейтенант.

– Лейтенант, – подтвердил Филатов. – Бывший участковый из дачного поселка Морозки, где имело место возгорание, последствия которого вы так тщательно изучали.

Таушева склонила красивую голову, опустив ресницы:

– Так.

– И вот этот очевидец докладывает вещи, которые с вашей экспертизой не коррелируют. Как же так, Галина Яновна?

– Я готова выслушать, – заверила она и, чуть прищурившись, глянула на Сашу.

– Вы… позволите? – он указал на папку, она чуть дернула плечом.

Интересно, но факт: как только перед ним открылась папка, тотчас исчезло все вокруг, и из придурковатого Ромео превратился Чередников… ну, в следователя – пока не следователя, но в человека, для которого важнее установить объективную истину, нежели все ножки-глазки-носики на свете. Не стало в его личной вселенной ни прекрасной Галины, ни полковника Филатова, ни о чем не думающего, а просто курящего. Ничего, кроме планов, описаний, схем, четких, пусть написанных убористым корявым почерком, кроме фотографий, в мельчайших деталях фиксирующих беду космического масштаба.

А что? Саша вдруг вспомнил, как однажды посмел при Беленьком выдать по отношению к одному типу: «Туда ему и дорога». Какой же нешуточный нагоняй он получил. И ведь и тип этот, погибший, дрянь был последняя, сиделец неоднократный, никчема полная. Взбеленился же старик так, точно речь шла о космонавте или, там, авиаконструкторе.