Золотое пепелище

– Ну так кто мешает доказать? – пробормотал Гоманов."

"– То, что именно сейчас у меня есть куда более важные задачи, – разъяснил Дементьев.

– Сроки истекают? – не сдержавшись, влез в разговор уже обычно тихий Чередников.

– И это тоже, – невозмутимо подтвердил Вадим Юрьевич, – тысячи остроумных и оригинальных догадок, прямо сейчас не подтвержденных фактами, пусть остаются в сторонке. Сейчас куда важнее завершить расследование тройного убийства с сокрытием особо опасным способом, с похищением предметов, имеющих большую культурную и материальную ценность.

Помолчали. И все-таки Шурик снова подал голос:

– Простите, Вадим Юрьевич, а как фамилия адвоката, которого назначили Перышкину?

– Беленький.

– Понятно.

– Так получилось, он дежурил. Он же, надо полагать, склонил товарища Перышкина к мысли раскрыть тайник, в котором они с подельником хранили оставшиеся сокровища: под паркетной доской, под шкафом. Вскрыли, составили опись, выдачу скрупулезно зафиксировали, зачтется Перышкину на суде.

– И что же, все там? – уточнил Гоманов.

Дементьев, сделав эффектную паузу, не без удовольствия сообщил:

– Все. Исключая то, что мы изъяли на югах. Сопоставляют сейчас с той красочной описью, которую ювелир нарисовал, но, товарищи, и сейчас ясно, что все мы молодцы.

Чередников покосился на Генку. У него физиономия была перекошена, как у театральной маски: одна половина довольно ухмылялась, вторая – скалилась.

* * *И снова, как тогда, у пепелища каяшевского дома, Шурик не мог понять, как оказался тут, на лавочке у Котельнической, и по каким причинам вот уж битый час таращится на Устьинский мост.

Надо же, как все сложно. Какие-то семьдесят два часа назад он был непозволительно счастлив, и даже осознание того, что теперь как-то придется заново знакомить маму и папу, этого счастья не омрачало. Скорее, было предвкушение праздника.

Шурик в самом деле был счастлив. Обрести отца, да еще легендарного фотографа, криминалиста, героя, можно сказать… к тому же по итогам краткой, но очень насыщенной беседы с отцом стало ясно, что все поправимо.