Жена Эмина. Его наследник

Только купил территорию за баснословные деньги, возвел коробку и вовсе не планировал делать ремонт в этом году.

Я взяла сына за руку, Эмин уверенно завел нас внутрь.

- Папа, теперь это наш дом? – восхитился Эльман.

- Да, сын. Тебе нравится? Твоя комната наверху.

Услышав про свою комнату, Эльман бодро побежал по лестнице наверх, словно у нас сегодня и не было этого изнуряющего перелета. Я поднялась следом.

Небесного оттенка обои делали и без того яркую спальню еще более располагающей, две детских кровати стояли параллельно друг другу, а вот с размерами мудрить и ухитряться не пришлось – комната была просто огромная.

- Очень! Мне очень нравится! – обрадовался Эльман, - здесь тоже два этажа, прямо как у бабушки!

Эмин отвел меня назад, к массивной лестнице из темного дерева. Он то и дело поглядывал на часы.

Я понимала, что он торопится. Это крайние минуты на сегодня. Сейчас он уедет, и бог один знает, когда вернется к нам домой.

- А что теперь с Батальонной? – спросила я невзначай.

- Продам, - коротко ответил Эмин.

Он резко перевел тему:

- Маленькая, мне нужно будет уехать.

- Я уже поняла, - заметила я.

- Холодильник ломится от продуктов. Готовая еда тоже есть, этот вопрос я решил. Наша спальня на первом этаже. С вами останется мой человек, ты всегда можешь обратиться к нему за помощью.

- Как долго… будет запрещено?

Эмин устало вздохнул. Подошел ближе, взял меня за подбородок. Я почти не дышала, в его глазах промелькнуло что-то опасное.

- Я помню, маленькая. Будет и свобода, и работа. Сейчас не время для таких разговоров.

- Хорошо, - согласилась я, - последний вопрос, Эмин. Где Камаль? И что за человек останется с нами?

Эмин не ответил, и тогда я бросила взгляд налево.

И замерла.

В самом низу у лестницы, спрятав лицо за перилами, стоял мальчик. Он был немногим старше сына, Камалю было почти пять лет.

В ушах появился непонятный звон, а руки затряслись. Что это – страх? Перед ребенком? Присмотревшись, я поняла: это страх не перед ребенком, а перед тем, что читалось в его глазах.

Это были не мамины глаза. У Камаля был взгляд Анархиста.

Такой же настороженный. Хмурый взгляд исподлобья прямо вцепился в меня, въелся под кожу.