Завтрашний царь. Том 2

– Привет за привет и любовь за любовь: а завистнику – горького хрену, и то не с нашего стола, – низким звучным голосом произнесла Чага. На этом забыла про ночевщика, поставившего корзину, и повернулась к Вараксе. – Прости, добрый письменник. Ты, значит, поройся в книгах своих, а мы уж честью не обнесём.

Верешко вынимал закутанные горшочки, плошки с пирогами и старался не слушать.

– Безвинен Коверька, – тихо повторяла Чага, похоже в сороковой раз. – Сделай милость, батюшка, напиши красным словом, чтоб царевичу не погнушались прочесть, а государь наш, услыхав, чтоб суд надумал судить, не велел бессудно казнить.

– Написать напишу, только к престолу подхода у меня нет, – так же тихо отвечал Варакса. – Высоки ступени дворца, не про всякого ходока…

Чага вроде как усмехнулась:"

"– О сём не тревожься. Ты, главное, бессудство отвергни, законы старые помяни.

Верешко опростал корзину и, кланяясь, вышел.

Ещё со двора он услышал шум голосов. По Клешебойке на Ржавую двигались люди.

– Дожили до светлого дня!

– Неужто, желанные!

– А то! Много ли радости доброму Йерелу и Ольбице всечестной, сокровищу нашему, стыдобушку видеть!

Верешко прижался к стене, пропуская ватагу. «Вона что! Да никак они кружало рушить снарядились? „Пыжа“…»

Ещё одна забота, волочившаяся годами. И дальше бы волочилась бессрочно, ан подстегнула вчерашняя весть.

Малюта поспешал не один, а с такой же шаверенью. При свете дня, на улице, полной работящего опрятного люда, бросалось в глаза, до чего все дружки-мочеморды были страшными, лохматыми, испитыми.

– Кружало наше стояло, когда Йерел пелёнки марал, – слышались крамольные голоса.

– Куда теперь пойдём, сироты, гольянская голь, приюта горю искать…

– Ты, Киец, «Пыжа» городил? Благоукрашал? Так не тебе и сносить!

Малюта даже встал на пути у молодого старшины, раскинул руки, выкрикнул с надрывом:

– Смертью убивай, не пущу-у-у!.

Киец его убивать, понятно, не стал. Даже копьём с железком, обутым в нагалище, побрезговал замахнуться. Не сильно, больше досадливо, толкнул Малюту ладонью в грудь, убирая с дороги. Верешко увидел, как некогда могучий отец плеснул рукавами, смешно задрал ногу, словно шагая по высоким дворцовым ступеням… опрокинулся на чей-то забор.