Заложница мафии

Я бы все на свете отдала, чтобы здесь, на первом этаже, меня уже ждал мой сын, чтобы бросился в объятия, крепко сжимая своими маленькими руками и шепча чуть слышно в шею «я тебя так люблю, мамочка, ты лучшая самая на свете!»

Но сына не было.

И Давида.

Запах, что после сна казался настоящим, тоже рассеялся, оставляя меня с жестокой реальностью наедине.

Я по-прежнему была одна в большом доме. Тяжело шаркая теплыми тапочками, я прошла на кухню, щелкнула включателем чайника по привычке. Даже если чай не пила — чайник всегда должен был быть горячим.

Бросила чайный пакетик в чашку, плеснула туда кипятка и села, в окно глядя. Там весна ранняя, от снега не следа уже, и небо чистое-чистое, голубое. На деревьях еще только-только почки собираются набухнуть, еще недели две три и пробьется первая листва.

Я мысленно посчитала — из срока, что мне отводил Виктор, осталось чуть больше половины. А мы уже таких делов наворотили… Я не знала, поверит ли он в нашу с Давидом смерть.

О нем думать не хотелось.

Я подошла к окну ближе, грея руки о чашку, а потом увидела, как во двор машина заехала. Охрана пропустила, значит, свои кто-то, может, Давид приехал. Я не различала уже черные однотипные джипы, на которых мы передвигались, все они казались на одно «лицо».

Автомобиль бросили прямо перед окнами.

Я на цыпочки привстала, пытаясь разглядеть, нет ли с ним рядом никого? До боли сжала ручку уцелевшей чашки, отсчитывая секунды, но моего сына там не было.

Только Чабашев.

Смотрю на его лицо, на суровую линию скул, на нахмуренные брови. А потом взгляд мой опускается ниже, и я вижу, как под распахнутым пиджаком прячется кобура наплечная. А в ней — пистолет.

Давид идет, печатая каждый шаг, походка решительная, а мне вдруг не по себе стало.

Зачем ему оружие здесь, в доме? Нас охраняет вооруженные люди, с автоматами, а ему — ему зачем?

Он загрохотал входной дверью, зашел. Я его не видела отсюда, слышала только, как он остановился, сделав несколько шагов. Под ногами хрустели осколки моего вчерашнего психоза, я не стала ничего убирать.

Крикнул:

— Мирослава!

И по голосу его не понять, что у него на душе. Нечитаемые интонации, абсолютно.

Прятаться было глупо, хоть и страшно, черт возьми.