Второе дыхание

— Если это так, то молодцы! — сразу меняет гнев на милость полковник Оро.

Ничего не изменилось: сбитые самолёты ценятся выше, чем в большем количестве уничтоженная на земле техника и живая сила противника.

Потискав, как любимую девушку, сперва меня, а потом и остальных членов экипажа, командир «Группы двенадцать» сообщает им:

— Ваш штатный пилот комиссован, глаз повредило, так что теперь будете летать с камрадом Суизой.

Можно считать, что я прижился.

— Диего, — обращаюсь я к технику нашего «СБ-2», который откликается и на имя Дима, — нарисуй на левом борту перед кабиной пилота две красные звёздочки и в центре их напиши «Ф-32».

В эскадрилье есть три экипажа, сбившие по одному самолёту, но с двумя мы пока единственные.

71

Несколько пуль попали и в наш «СБ-2», наделали в нем дырок, не предусмотренных конструкцией. Их быстро залатали и заодно перебрали правый двигатель, который начал «покашливать». Через два дня самолёт бы готов к бою.

Опять полетели тремя отрядами бомбить вражеские позиции на восточном берегу реки Харама.

Цель второго — высота Пингаррон, на которой франкисты нарыли окопов. Между лётчика негласная договоренность в случае нападения вражеских истребителей не удирать, как приказано, а вступить в бой. Дурной пример оказался заразительным.

Перед целью выстраиваемся в линию и опускаемся до шестисот метров. Вражеские позиции находятся неподалеку от наших, так что сильный разброс бомб нежелателен. Я держу курс, который задает штурман-бомбардир. Мне кажется, что слышу свист пуль, летящих в самолёт, потому что нас предупредили, что с земли обстреливают из пулемётов.

«СБ-2» легонько подпрыгивает, избавившись от бомб. Увожу его на вираж с набором высоты. Ложимся на курс на базу. Командир отряда спрашивает, не видны ли истребители? Увы…

Садимся и отправляемся в комнату отдыха, пока оружейники не подвесят бомбы. Это помещение, которое выполняет сразу несколько функций, но в первую очередь служит местом проведения собраний, идеологической накачки.

Обычно я в таких случаях сразу ухожу, но на этот раз задержался, доигрывая партию в шахматы со своим штурманом камрадом Антоном. Выступил полковник Оро, настоящая фамилия которого Гольдфарб, смененная на почти дословный перевод с немецкого Златоцветов, толкнул речь по поводу аморального поведения советского лётчика, который договорился с женщиной без идейных и моральных ценностей за триста песет, а заплатил всего двести и пообещал избить, если будет возникать.