Вперед в прошлое!

Всем было очень весело, Сашка так влилась в коллектив, словно всю жизнь с нами дружила. В прошлой жизни ни за что ее не взял бы в команду: баба — да в мужском коллективе? Стыд и позор!

Отдышавшись, Илья сказал:

— Так пойдем смотреть подвал?

— Какой подвал? — в один голос воскликнули Димоны.

Илья объяснил:

— В моем доме есть огромный подвал, а ключ у отца. Там можно убрать, тусоваться и тренироваться. Летом-то и на улице можно, а когда дождь?

— Че, прям можно самим приходить и делать, что хотим? — недоверчиво прищурился Минаев.

— Условие: не курить и не бухать, но мы этого и так не делаем.

— Мелкий твой пусть стены разрисует, — поддержала нас Гаечка. — Я матрас старый принесу, чтобы заниматься в партере.

А девчонка-то в теме, слова-то какие знает!"

"— Я — магнитофон, — сказал Димон Чабанов, и Рамиль сразу скаламбурил:

— А-ах-ха, человек-магнитофон!

— У Пашки кассет валом, я знаю, — вывела меня на чистую воду Сашка. — Вот это будет крутяк!

— Только никакой попсятины! — поставил условие Илья.

— Хэви металл! — Минаев показал «козу».

В девяносто третьем металлисты и люберы перевелись, готы и гранжи еще не появились, остались только панки, в которые подалось самое дно общества и опозорило субкультуру. Та самая гопота, что не мылась месяцами, нюхала клей и жрала таблетки и считалась панками.

Мы все направились к Илюхе в подвал дружной толпой, предвкушая приключение. Вход туда был внутри подъезда: крашеная в синий дверь сбоку от лестницы, с проступающими пятнами ржавчины.

— Там канашка не течет? — с сомнением спросила Гаечка.

— Течет, — сказал я страшным шепотом, — мутаген разлился, и все мы мутируем.

— Кавабанга! — радостно объявил Илья.

В той реальности подобные места были притонами, где варили ширку и кололись. Помню, когда учился в десятом, такой злачный подвал образовался под домом у школы, Наташка туда периодически сбегала.

Повзрослев, я слышал, что бывали и более позитивны подвалы: там устраивали видеосалоны, качалки и секции единоборств.

Илья открыл дверь, снизу дохнуло сыростью и пылью, и в моей душе что-то екнуло. Что-то нереализованное, запретное, я снова стал мальчишкой, пробирающимся сквозь тьму в неизведанное, и почему-то казалось, что говорить надо шепотом, а идти — на цыпочках.