Вперед в прошлое!

Так поможешь?

— Они меня тогда убьют, — сказал он обреченно и добавил жалобно: — А можно с вами?

Я накинул ему на плечи олимпийку.

— Это тебе.

Он просиял, расправил подарок и сразу же надел.

— От кого?

Говорить, не говорить? Все равно скоро выяснится, что мы у бабушки.

— Поклянись, что не расскажешь родителям, — с нажимом сказал я.

Он задумался, кусая губу. Вероятно, его обрабатывали, и сейчас он делал выбор. Давай, братишка, учись брать ответственность, а то, как в прошлой жизни, будешь по жизни болтаться, как дерьмо в проруби! Дерзай, маменькин пирожочек! Но Борис выбор не сделал, не успел: из класса высунулась остроморденькая девочка и позвала его:

— Мартышкин, ты чего это? Быстро на место!

— Изыди, макака-резус! — шикнул я на нее, а брату сказал: — В общем, подумай до конца занятий, время есть.

Он рванул в класс, словно за ним Крюгер гнался, а мы направились в свое крыло.

— Так а Руся что? — перешел Илья к самому интересному.

— Я его подкараулил на пустыре, избил и припугнул обрезом.

— А он?

— Намочил штаны. В прямом смысле слова. Думаю, будет обходить нас десятой дорогой.

— Жаль, я не видел, — вздохнул он, и мы вошли в класс, где все уже расселись по местам.

Скорее всего, Руся скрыл свой позор, потому что мое появление ажиотажа не вызвало, только Желткова заерзала на стуле, приосанилась. Если влюбленность еще и за собой ее следить научит, вообще песня будет, значит, не зря я небо копчу.

Вера Ивановна с укором посмотрела на нас, мы извинились и юркнули за свою парту, вторую у стены.

Тридцать два года — и ничего не станет. От осознания этого реальность стала более яркой, более осязаемой, и захотелось искупаться в море.

Урок был спаренным, я механически записывал за учительницей и думал о своем. Что решит Борис? Хватит ли ему смелости дождаться меня, или он побежит домой от греха подальше и доложит маме, что я задумал? Брат из той реальности так и сделал бы. Как поступит этот? Скоро станет ясно.