Воронцов. Перезагрузка. Книга 2

Скоро совсем без финансов останусь, нужно быстрее с лесопилкой управляться. Но дело — важнее всего. Убрал горшок обратно в тайник и вышел во двор.

А там тем временем разгрузка шла полным ходом. Петька тащил мешок с картошкой, Илья — ящик с гвоздями, от которого металлически звенело при каждом шаге. Прохор возился с кувшинами, бережно ставя их в ряд. Степан поил корову, а та жадно пила, фыркая и отдуваясь после дальней дороги.

Фома суетился возле телеги, вытирая пот с красного лица и переминаясь с ноги на ногу.

— Почём нынче золотой? — спросил я, доставая монету.

Фома оживился, глаза его заблестели, как у торговца, почуявшего выгоду:

— По четырнадцать менял, — уверенно ответил тот, но, слегка замявшись, добавил: — Но это по старому знакомству. А так по одиннадцать-двенадцать ходит.

— Долг того же у знакомого брал?

— Ага, — кивнул он.

— Ну добро."

"Протянул золотой и отсчитал серебряники. Монеты звякнули в ладони купца, тот быстро их пересчитал и сунул в потайной карман.

— Держи, купец, разберись с долгом, чтоб не висел, — сказал я.

Фома поклонился, приложив руку к сердцу:

— Благодарствую, Егор Андреевич. Знал я, что с вами дело иметь — одно удовольствие.

Я повернулся к воякам, что обедали за столом под яблоней. Пелагея расстаралась — те только ложками стучали, понятно, что не казённые харчи. Положил на стол три серебряника, они мелодично зазвенели о деревянную столешницу.

— Душегубов, — кивнул я на Игната и второго, что сидели связанные у телеги, — на суд в городе сдадите.

Глеб, старший кавалерист, встал из-за стола, вытер рот рукавом и поклонился:

— Благодарствуем, барин, щедро. Не каждый день такое жалованье видим.

— Письма дождитесь, — бросил я. — Сейчас организуем.

Вернулся к Фоме, что суетился у телеги, подсказывая Петру с Ильёй, что где сгружать. Мешки с зерном, свёртки с инструментами, всякая всячина — купец привез всё, что заказывали и даже больше.

— Фома, пергамент с пером есть? — Возьми, будь добр.

Он метнулся к телеге и притащил свёрток с пергаментом, перо и чернила.

Я взял, хотел было уже сесть писать, но тут спохватился. Вот же чёрт — письменность-то моя явно отличаться будет от местной! Зыркнул на Фому.

— Пиши, купец, а то мы пожар всю ночь тушили, почерк корявый будет.

Тот кивнул и сел за стол, разгладил пергамент. Обмакнул перо в чернила и приготовился писать.