Во имя любви

Подобное подобострастие ужасно раздражало, однако, еще раз оглядев дам, Кэм не мог не одобрить находчивости Пенелопы.

Все эти леди прибыли сюда, чтобы выразить свое презрение, но в рассказе Пен их брак предстал не жалким мезальянсом, а романтической сказкой.

Проклятье! Он настоящий глупец, коль беспокоился за Пенелопу. Он ведь совсем забыл, как она очаровывала все европейское общество. Торны зачастую игнорировали устоявшиеся в обществе правила, но завладеть вниманием слушателей они умели.

– Я только что рассказывала дамам, какой шок испытала, когда божество, коему я поклонялась в детстве, явилось мне на помощь в самый подходящий момент, ваша светлость, – проговорила герцогиня, снова улыбнувшись.

«Дневная» Пен всегда обращалась к нему официально. И каждый раз, когда она произносила своим сладким тихим голосом слова «ваша светлость», Кэм чувствовал себя так, как будто его ударили чем-то тяжелым по голове.

Конечно, ему не следовало чувствовать себя уязвленным из-за того, что Пен сейчас прекрасно обходилась и без него, – и все же это обстоятельство почему-то уязвляло.

Проклятье! Сейчас жена улыбалась ему так, словно встретила не слишком близкого знакомого. В такой ситуации даже самый благопристойный джентльмен разбил бы о камин какую-нибудь фарфоровую вазу, подвернувшуюся под руку, и приказал бы гостям своей жены убираться прочь.

Но почему же так происходило? Ведь он, Кэмден, знал Пен всю свою жизнь, – а она с каждым днем становилась для него все более чужой…

Меррик-Хаус, Мейфэр, начало апреля 1828 года

Выйдя из своего роскошного экипажа, дверцы которого были украшены гербом Седжмуров, Кэмден подал жене обтянутую перчаткой руку, намереваясь сопроводить ее вверх по мраморным ступеням.

– Благодарю вас, – сказала Пен не принадлежавшим ей голосом, кивнув слуге, придерживавшему дверцу кареты.

При взгляде на величественный особняк Джозефа Меррика, виконта Холбрука, и его красавицы-жены Сидони Пен крепче сжала руку мужа. На ее лице отразилось нечто очень похожее на искренние эмоции.

Из-за того, что Пенелопа все еще носила траур, Кэмден не стал устраивать бал, чтобы представить ее обществу.