Верный муж

Теплого ничего в нем не было – ветры носились такие, что по дороге к метро сдувало с ног. Вечерами эти же ветры завывали под окнами и пугали новоселов, вырвавшихся из коммунальных квартир, оставленных в тихом центре.

Лора стояла у окна и смотрела на лес за Окружной дорогой. Лес и поле. Метель и ветер. Тоска и одиночество. Печаль и слезы. Где-то далеко, на Грузинке, в огромной родной родительской квартире осталась ее молодость, ее надежды, ее семья. И ее дочь."

"Там же, неподалеку, ну, не совсем в центре, но все же в городе, на Динамо, остался ее возлюбленный – на прежнем месте, в своей же квартире, с женой и дочками.

Там, на Динамо, семья, и на Грузинке – семья. А она одна. В поле и в лесу. Под завывания ветра. Без телефона. Без подруг. Без всех! Одна-одинешенька.

Все бросили и все предали.

И никто не нужен ей! Подите все к черту! Вот открою сейчас балкон и выскочу! Чтобы заплакали! А кто заплачет? Наверное, только мать. А остальные попечалятся пару дней и вздохнут наконец свободно!

Лора открыла балкон – в комнату радостно ворвался ветер, и на пол посыпалась сухая, мелкая снежная крупа. Она смотрела, как снег тает на паркете и превращается в крошечные лужицы.

С работы она уволилась – надоело пробираться сквозь снежные заносы к метро, мигавшему в ранней утренней темноте красной буквой «М», словно маяком в океане. В последний рабочий день проставилась тортом и бутылкой вина.

Шура, затягиваясь сигаретой, проговорила:

– Ну, и что я тебе говорила? Не связывайся с Володькой – без толку. Только время убила, а воз и ныне там. А Побединцев, между прочим, кооператив построил.

– Да пошла ты, – ответила Лора, – со своим Побединцевым и квартирой на Бережках!

Лора устроилась в химчистку напротив дома. Два через два. Работа нетяжелая, но что «непыльная» – не скажешь.