Великое избавление

Игра на публику — мы тут все друзья задушевные. Уж не отрепетировали ли они этот номер заранее, прикидывала Барбара.

Кроме них в гостиной никого не было. Возвращаясь в бар, хозяин прикрыл за собой дверь. Барбара пожалела, что больше не слышит веселого гвалта, но тут Линли заговорил:

— Наверное, у нее было психическое расстройство — не могла перестать есть.

— И она убила отца за то, что он посадил ее на диету? — Неуместная шуточка сама собой сорвалась.

— Очевидно, она обжиралась тайком от всех, — продолжал Линли, будто и не заметив, что его перебили.

— Нет, мне так не кажется, — возразила Барбара. Она вела себя глупо — упрямо и агрессивно, и сама это сознавала. Вот только остановиться не могла.

— В чем, по-вашему, я не прав?

— Вся эта еда ведь так и осталась в тайнике. Может, она давно там лежит.

— Прошло уже три недели. Вид у припасов был как раз соответствующий.

— Хорошо, ладно, — согласилась Барбара. — Но с психическим расстройством — это не пройдет.

— Почему?

— Черт побери, как вы это докажете?

Линли принялся загибать пальцы:

— Два сгнивших яблока, три почерневших банана, расползшаяся груша, кусок хлеба, шестнадцать бисквитов, три наполовину съеденных пирожка и три пакета чипсов.

— Понятия не имею, — отвечала она.

— Ну, раз у вас нет собственных идей, почему бы не принять мою? — Он секунду помолчал. — Барбара!

По его интонации она сразу поняла, что необходимо его остановить. Он все равно не поймет, не сможет понять.

— Извините, инспектор, — поспешно проговорила Хейверс.

Он даже растерялся.

— Ладно. Забудем об этом, хорошо?

И в этот момент хозяин бара гордо поставил перед своими гостями две тарелки.

— Курица с горохом! — возвестил он.

Барбара вскочила и выбежала вон.

7

— Нет, Эзра, прекрати! Я не могу!

Даже не пытаясь заглушить проклятие, Эзра Фармингтон поднялся, выпустив из своих объятий отчаянно сопротивлявшуюся девушку, и присел на край кровати, пытаясь отдышаться и успокоиться.

— Полно, полно! — попросил он и добавил в сердцах: — Я же не насильник, черт меня побери!

И тут она все-таки заплакала, прижимая ко рту кулачок, содрогаясь от горячих бесслезных рыданий.