Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Я слышала сигнал, зов времени и отвечала на него с твердой убежденностью: никогда больше не стану я рядовым солдатом в конфликте, которого не понимаю.

21. Шлемник

Отец заплатил мне за день до возвращения в колледж. Дать мне обещанное он не смог, но денег хватило, чтобы оплатить половину обучения. Последний день в Айдахо я провела с Чарльзом. Это было воскресенье, но в церковь я не пошла. У меня два дня болели уши, и ночью тупая, ноющая боль стала резкой и режущей. Поднялась температура. Мне было тяжело находиться на свету.

Я завязала уши и скорчилась на пассажирском сиденье, а потом сняла куртку и накинула на голову, чтобы свет не слепил глаза. Чарльз спросил, какие лекарства я принимаю.

– Лобелию, – ответила я. – И шлемник.

– Похоже, они тебе не помогают.

– Помогут. Через несколько дней.

Чарльз удивленно поднял брови, но ничего не сказал.

Дом Чарльза был аккуратным и просторным, с большими чистыми окнами и блестящими полами. Он напоминал мне дом Ба-из-города. Я села на стул и прижалась лбом к холодной стойке. Потом услышала скрип открываемой дверцы шкафа и щелчок пластиковой крышки. Когда я открыла глаза, передо мной на стойке лежали две красные таблетки.

– Это все принимают от боли, – сказал Чарльз.

– Но не мы.

– Кто это, мы? Завтра ты уезжаешь. Ты больше не одна из них.

Я закрыла глаза, надеясь, что он отстанет.

– Как думаешь, что случится, если ты примешь таблетки?

Я не ответила. Я не знала, что может случиться. Мама не уставала повторять, что лекарства – это особый вид яда, который навсегда остается в твоем теле и медленно разъедает его изнутри. Она говорила мне, что если я приму таблетку, то даже через десять лет мои дети родятся уродами.

– Все принимают лекарства от боли, – сказал Чарльз. – Это нормально.

На слове «нормально» я застонала от боли. Чарльз налил в стакан воды и поставил передо мной, а потом осторожно подтолкнул таблетки, чтобы они коснулись моей руки.

Я проглотила одну, потом вторую.

Сколько я себя помнила, когда у меня что-то болело – ссадины или зубы, – мама давала мне микстуру из лобелии и шлемника. Боль никогда не ослабевала – ни на йоту. И я привыкла уважать боль, даже почитать ее, как нечто необходимое и неприкасаемое.