Лжец. Мы больше не твои (СИ)

– Погоди, не иди туда! – дорогу преграждает Кир, будто чувствует меня, старый друг просекает, что я слетел с катушек.

– Отойди с дороги, Кристовский! – рычу зверем. – Этот урод ее порешит!

Ударяю друга в грудь, чтобы убрался с пути.

– Ты сейчас всю операцию нам положишь! – кричит мне вслед злой Кристовский, а я… я не знаю, что со мной происходит.

Сердце в груди переворачивается, особенно когда в наушнике слышу голос утырка, к Нине обращенный…

Я лечу на всех парах, и в башке набатом – только бы успеть.

Не знаю, что со мной происходит, когда глухой звук слышу. Так сильно напоминающий удар и падение.

Я буквально влетаю в дом, мчу и вижу то, что вижу…

Сердце будто простреливают, когда губы Нины вижу разбитые, а потом… все как в тумане. Единственная мысль – ты прокололся, Вадим.

Кристовский был чертовски прав! Он всегда прав!

Ты появился, Царев, и дал понять, что Нина важна…

Беру под контроль свои чувства.

Мы с Кристовским разыграли более изощренный план, более тонкий и глубокий. И сейчас, даже при всей катастрофе, которая происходит, я наблюдаю за тем, как мой злейший враг закапывает себя как можно более глубоко.

И все равно в секунду, когда чертов псих хватает Нину и прикрывается ею в качестве щита, у меня чуть сердце не останавливается.

Я все еще держусь, веду переговоры, а сам стараюсь на Нину не смотреть, потому что тогда Петр прорвет брешь и будет бить, вскрывая нутро, уничтожая…

И все равно я оказываюсь не готов к тому, что Станиславский снимет пушку с предохранителя. Из бизнес-распрей и грязных подковерных игр ситуация перевоплощается в критически опасную, где у не совсем адекватного урода в руках оказывается огнестрельное оружие, приложенное к виску женщины…

Если бы я думал о том, что все происходящее пишется и будет использовано против Станиславского, я бы, возможно, понял, что именно сейчас мой кровный и давний враг подписывает себе смертный приговор, но за одно мгновение все это становится не важным.