Убийство в проходном дворе: четыре дела Эркюля Пуаро

– А с годами оригинальность становится эксцентричностью? – предположил Пуаро.

– Очень верно. Именно так и случилось с бедным старым Жервасом.

– Возможно, у него непомерное самомнение?

– Абсолютно точно. Мне кажется, что в мыслях Жерваса весь мир делится на две половины – Шевенэ-Горы и все остальные.

– Преувеличенное ощущение принадлежности к роду!

– Да. Эти Шевенэ-Горы все надменны как черти – сами себе закон. В Жервасе, последнем в роду, это проявилось очень сильно. Он… ну, понимаете, если его послушать, так он прямо Господь Всемогущий!

Пуаро медленно задумчиво кивнул:

– Да, могу себе представить… Понимаете, я получил от него письмо.

– Королевский приказ, – хмыкнул мистер Саттерсуэйт.

– Вот именно. Этому сэру Жервасу даже не пришло в голову, что я, Эркюль Пуаро, человек важный, что у меня полно дел! И вряд ли я все брошу и побегу к нему, как собака, как ничтожество, обрадовавшееся поручению!

Мистер Саттерсуэйт прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку.

Он пробормотал:

– И, конечно, вызов был срочный?

– Нет! – Пуаро патетически воздел руки. – Я должен быть в его распоряжении, и все, если я ему потребуюсь! Enfin, je vous demande![26]

Снова он красноречиво воздел руки, куда яснее, чем словами, выражая степень крайней ярости.

– Как я понимаю, – сказал мистер Саттерсуэйт, – вы отказались?

– У меня еще не было возможности, – медленно проговорил Пуаро.

– Но вы откажетесь?

На лице маленького человечка возникло новое выражение. Его брови растерянно сошлись. Он сказал:

– Как бы сказать? Отказаться – это было первым моим побуждением. Но я не знаю… Есть, в конце концов, такая вещь, как чутье. И я чую что-то…

Мистер Саттерсуэйт воспринял последнее заявление без малейшего удивления.

– О? – сказал он. – Это интересно…

– Мне кажется, – продолжал Эркюль Пуаро, – что описанный вами человек должен быть очень уязвим…

– Уязвим? – удивился мистер Саттерсуэйт.

– Такие люди облачены в доспех – и какой доспех! Доспех крестоносца и в сравнение с ним не идет – это броня надменности, гордыни, полного самоутверждения. Эта броня в какой-то мере является защитой от стрел, каждодневных стрел жизни, которые отскакивают от нее.