Ты только попроси. Сейчас и навсегда

Встает и, не глянув на меня, выходит из кухни. У меня сжимается сердце, но, окинув взглядом окружающих меня женщин, тихо произношу:

– Успокойтесь, я поговорю с ним.

– Дай ему подзатыльник. Именно этого он и заслуживает, – ворчит Марта.

Соня поворачивается ко мне, касается моей руки и шепчет:

– Сокровище мое, ни в чем себя не обвиняй. Ты ни в чем не виновата. Ни в этом, ни в том, что у тебя мотоцикл Ханны и ты ездила с Юргеном и его друзьями.

– Мне нужно было ему рассказать об этом, – признаюсь я.

– Да, конечно, как будто так легко о чем-то рассказать дону Ворчуну! – возражает Марта.

– Марта, – шепчет Соня, – не будь столь сурова к Эрику.

Она встает и прикуривает сигарету. Я прошу у нее одну для себя. Мне нужно покурить.

Минут через двадцать я выхожу из кухни и направляюсь к кабинету Эрика. Набираю полную грудь воздуха и вхожу. Он впивается в меня упрекающим взглядом и сквозь зубы говорит:

– Джудит, что ты хочешь?

Подхожу к нему:

– Прости меня.

– Мне не нужны твои извинения. Ты мне солгала.

– Да, ты прав. Я скрывала от тебя некоторые вещи, но…

– Ты мне лгала все это время. Ты скрывала от меня серьезные вещи, хотя знала, что не должна была это делать. Неужели я такое чудовище, что ты не можешь мне сказать правду?

Я не отвечаю. Тишина. Мы друг на друга смотрим, и наконец он спрашивает:

– Что для тебя означают слова «сейчас и навсегда»? Что для тебя означает наш договор быть вместе?

Его вопросы приводят меня в замешательство.

– Послушай, Джудит, я сейчас очень рассержен и на тебя, и на самого себя. Лучше выйди из кабинета, иначе в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, я могу наговорить такое, о чем потом буду сожалеть.

Меня возмущают его слова, и, не слушаясь, я спрашиваю:

– Ты опять выгоняешь меня из своей жизни, как обычно это делаешь, когда злишься?

Он не отвечает, а только долго на меня смотрит.

Со слезами на глазах иду в свою комнату. Вхожу и закрываю за собой дверь. Я знаю, что заслужила то, что он на меня сердится. Я знаю, что сама в этом виновата. Но он должен понимать, что мы ни о чем ему не сказали только потому, что боялись его реакции. Я раскаиваюсь. Очень раскаиваюсь, но уже ничего не исправишь.