Теткины детки

Павлику можно и помучиться. Она была коварная, эта Катька. Ляля предрекала ей стезю роковой женщины.

— А я? Я забочусь? — спрашивал Павлик, замирая.

— Ты… — Катька задумывалась. — Ты заботишься, — говорила она неуверенно.

— Ты скажи, что надо, я сделаю!

— Прочти «Поднятую целину» и статьи Ленина о Толстом, ладно? Потом расскажешь.

Татьяна улыбалась и отходила. Тянулась к телефону — рассказать Ляле, — но отдергивала руку.

Павлик появлялся в кухне.

— Татьяна Николаевна, Катя просила чаю и чего-нибудь поесть.

— Ну, как вы там занимаетесь?

— Хорошо занимаемся. Вы представляете, у Кати экзамены на носу, а он: «Приезжай! Приезжай!» Куда «приезжай»? Ей заниматься надо! Совершенно о ней не заботится! У него фамилия Нехорошев. Это очень плохо его характеризует, правда?

— Правда, — говорила Татьяна и клала на тарелку еще один бутерброд.

На экзамены ходили втроем: Татьяна, Леонид и Павлик, успевший к тому времени благополучно срезаться в какой-то технический вуз, получивший взбучку от родителей и полностью переключившийся на Катькино поступление.

— Да брось ты! — Катька дернула его за ухо. — Она просто глухая. По возрасту.

«Зараза!» — подумала Татьяна.

Триумфальное Катькино поступление — две четверки, две пятерки — отмечали на даче. Ляля испекла любимый Катькин «наполеон». Сказала тост.

— Катерина! — сказала Ляля. — Ты у нас — луч света в темном царстве. Потому что ученье — свет, а неученье — сама понимаешь. Жалко только, что ты так и не прочитала статьи Ленина о Толстом. Но ты не волнуйся, мы это дело исправим, мы их тебе подарим на первое сентября.

И они вздрогнули. И Ляля тоже вздрогнула. И положила всем селедку под шубой. И раздала по ломтю серого подмосковного хлеба. Только в тот момент она была не с ними и не здесь.

…На дачной кухне Ляля с Татьяной моют посуду.

— Лялька, — говорит Татьяна и полотенцем отгоняет мух, — что с тобой?

Ляля молчит. Тыльной стороной мокрой ладони убирает со лба прядь волос.

— Лялька, — говорит Татьяна, и голос ее дрожит.