Теща Темного Властелина

В результате всех этих махинаций мы имеем одного оборотня в стальном захвате вампира, одну бабулю с непрошедшей мигренью, меня, не знающего, куда себя приткнуть, и дезориентированную команду светлых.

– Лель, будь так добр, найди мне какое-нибудь подобие ошейника и крепкую веревку, – попросила бабуля.

Эльф метнулся по комнатам, гном в это время удерживал злосчастную дверь, в которую пыталась прорваться вся стая. Ему помогал Гирин и даже Ангра.

– А ну, сидеть! – рявкнула бабуля в то самое окно, что лишено стекла. – Акела промахнулся! Если еще хоть одно завывание услышу до рассвета, я вашего предводителя на коврики пущу.

Рычание и скулеж резко прекратились. Жесть.

Тут и эльф с веревкой подоспел. К сожалению, ошейника найти не удалось. Волка связали.

– Значит, так, мечта корейского повара, запоминай установку. Ты теперь военнопленный, – задрала бабуля палец вверх. – Сие означает, что, если будешь вести себя хорошо, утром отпустим, как героя. Если плохо – пущу на чебуреки. Все понял?

Волк смотрел на нее умными глазами и скалился, но молчал.

– Еще раз, специально для глупых псов, – тяжко вздыхает она, присев на корточки. – Не прикидывайся животным, по глазам вижу, что у тебя вполне человеческое мышление. Так вот, будешь возмущаться – посажу на цепь до скончания твоих дней. Предупреди своих, что все хорошо, и действовать пожилым женщинам на нервы не стоит.

Волк проникся. Вырываться из вампирьего захвата перестал, тяжко вздохнул, тоненько что-то проскулил и успокоился, глядя на меня невероятно жалобными глазами.

Рой, осознав, что жертва не сопротивляется, отпустил прижатую к полу тушу.

Мы молча проводили ее взглядом. У всех на лицах читался один вопрос: что это было?

Я же говорил, что бабушкина мигрень самая страшная вещь во всех мирах.

Ирва

Помимо мигрени мою голову терзал еще один вопрос. А как же внук? Судя по всему, я теперь бессмертна, и не скажу, что меня это радует. Никогда не стремилась к вечной жизни, самое страшное для меня – пережить дочь и внука. Вот если бы зять скончался внезапно, думаю, я бы не расстроилась.

С другой стороны, не хотелось бы, чтобы Марина страдала, ее боль – моя боль, причем в буквальном смысле. Каким-то образом я связана с ней невидимой нитью, и, когда моей дочери по-настоящему плохо, мое материнское сердце это чувствует. Именно поэтому я не сильно переживала во время ее командировки в Африку. И по-настоящему за нее я испугалась всего два раза, но буквально на следующий день я знала, что опасность миновала.