Темное солнце

Я посол князя и посол короля Владислава, помните об этом.

«Поверил», — просияла Мадленка. Она зажмурилась и крепко стиснула кулачки от счастья.

Епископ Флориан вынул из-за пазухи небольшое распятие и протянул его крестоносцу. Боэмунд быстро вскинул на него фиалковые глаза.

— Клянитесь спасением своей души, что все, что вы мне сказали, правда, — промолвил епископ Флориан мягко. — Если вы ни в чем не погрешили против правды, — добавил он, отметая дальнейшие возражения, — вам это будет нетрудно, сын мой, не так ли?

При словах «сын мой» Боэмунд еле заметно поморщился.

Киприан у окна беспокойно шевельнулся. Боэмунд фон Мейссен медленно поднялся с места, вытер ладони платком, положил правую руку на распятие и, глядя прямо в лицо Флориану, оказавшемуся на добрую голову ниже его, четко и уверенно проговорил:

— Клянусь спасением моей души, что я велел его повесить.

Не далее как вчера Мадленка была уверена, что нет на свете человека, вызывающего у нее большее отвращение, чем этот белокурый красавец; сейчас же, если бы ее попросили отдать за него жизнь, она бы не задумываясь пожертвовала две. Ужас и восхищение боролись в ее душе: ведь пойдя на столь чудовищное клятвопреступление, он как-никак потерял право на вечное блаженство. Тут Мадленка вспомнила великого комтура, подумала, что он наверняка даст Боэмунду отпущение, и восторг ее несколько поутих.

— Не желаете ли взглянуть на него? — изысканно вежливо спросил Боэмунд.

Ошеломленный епископ только кивнул головой.

— Следуйте за мной. — И Боэмунд двинулся к выходу, увлекая за собой остальных рыцарей.

Мадленка вылезла из-за двери, за которой она пряталась, и заметалась, не зная, что теперь делать. Благоразумие требовало остаться, любопытство же — этот извечный женский порок — толкало ее немедленно бежать за послами.

Мадленка опрометью выскочила из зала и зашла на укрепления с другой стороны, где ее не могли видеть ни Флориан, ни рыцари. Она вспомнила, что несколько дней назад поймали литовца, несшего записку на непонятном языке. Многие крестоносцы видели ее, но ни один не понял, о чем в ней шла речь.