Текст

Каждый раз Илья непременно кружил вокруг дома: выискивал чужие машины с черными окнами, околачивающихся без дела мужиков, патрульно-постовые сине-белые жестянки. Но кто бы ни шмонал сейчас Москву, кто бы ни пытался нащупать в ее складках Петю Хазина, до Лобни они еще не дотянулись. Были, наверное, у Дениса Сергеевича и другие дела; в конце концов, объявлять Хазина в федеральный розыск повода пока не имелось.

Солнце в четыре часа дня стало бледнеть и довольно скоро запало; и почти сразу за этим в него разверилось. Еще до того, как оно провалилось, хоронить его вышла ущербная Луна.

Телевизор по всем главным каналам кормил скучными фильмами, снятыми будто на старый телефон. Цвета в них были повядшими, героев звали полными именами: Елена, Андрей, Константин, вещали они ровно и равнодушно. Страсти у них кипели как бы бурные, но герои их выносили стоически, так, словно их ничего в этой жизни решительно не колыхало.

Сварил макарон себе, пожрал с кетчупом, вспомнил утренние драники, посмеялся.

Фильмы прерывались через равные промежутки новостями: тюк, тюк, тюк. Как будто сначала рыхлили вечную мерзлоту, а потом сваи в грунт вбивали.

В новостях тоже был надрыв. У всех ведущих были очень озабоченные ебальники: мир разваливался на куски. Только Родина еще как-то стояла. Показывали чиновников, которые объясняли, как. Чиновники приправляли официоз феней, чтобы быть ближе к телезрителю. Потом дали нарезку обращения Президента – тот грозил клеветникам России. В короткой речи Илья узнал много слов, которые впервые на тюрьме услышал.

Ближе к вечеру пошли ток-шоу. На круглых аренах кипишили мордастые бакланы в костюмах, кружили друг вокруг друга, как гладиаторы с сажалами, и один раз дошло до форменного мордобоя: какой-то злой штрих фирмача-фармазонщика на калган взял и рубильник ему в юшку расквасил.