Тайный оракул

Негромкое пощелкивание известило о приближении мирмека.

Я повернулся и поднял лук. Освободившись от магии моего голоса, насекомое устремилось в наступление, брызгая ядовитой пеной. Я натянул тетиву и выстрелил. Стрела вошла в голову муравья по самое оперение.

Тварь рухнула на землю, ее задние лапы задергались в предсмертных судорогах. Я попытался вытащить стрелу, но древко сломалось у меня в руке. Испачканный липкой разъедающей жижей, обломок еще дымился. Такое вот повторное использование боеприпасов.

– МЭГ! – крикнул я.

Стук и грохот, известившие о движущихся в моем направлении сородичах погибшего, были единственным ответом. Я снова запел, но теперь, обретя надежду отыскать Мэг, мне было трудно достичь должного уровня меланхолии. Эти муравьи уже не цепенели, но атаковали, пусть медленно и неуклюже. Пришлось стрелять, пускать одну стрелу за другой.

Я прошел мимо пещеры, заполненной сияющими сокровищами, – в тот момент блестящие штучки меня не интересовали.

На следующем перекрестке из земляного пола пробивалась еще одна герань.

"По мере воспарения духа эффективность моего пения снижалась, а вот агрессивность муравьев, напротив, возрастала. Поразив с дюжину врагов, я обнаружил, что мой колчан опасно полегчал.

Пришлось копнуть поглубже в собственных запасах отчаяния. Пришлось обратиться к истинному блюзу. Впервые за четыре тысячи лет я запел о собственных ошибках.

Повинился за смерть Дафны, дорого заплатившей за мою хвастливость, зависть и вожделение.

Я пел о Гиацинте, прекраснейшем из людей.

Я пел о том дне, когда мы с Гиацинтом играли на поле, и Западный ветер отнес брошенный мною диск в сторону, и тот угодил в голову моему другу. В память о Гиацинте я создал из его крови цветы и возложил вину на Зефира, но в действительности всему виной была моя мелочная жадность. Теперь, излив горе, я принял ответственность на себя.