Тайный оракул

Они даже наняли смертных наемников.

– Этого тоже не помню, – сказала Мэг.

Я закатил глаза.

– Мэг, мы не можем постоянно останавливаться и рассказывать тебе о всех больших войнах! Лука Кастеллан был сыном Гермеса. Он предал этот лагерь и заключил союз с титанами. Они атаковали Нью-Йорк. Последовало большое сражение. Положение спас я. И так далее.

– Во всяком случае, – откашлялся Хирон, – я помню заявление Луки о том, что у него много сторонников. Мы так и не смогли узнать, кого он имел в виду.

– Теперь мы знаем, – подхватила Рейчел.

И снова холодок беспокойства. Я чувствовал, что должен что-то знать об этом, но человеческий мозг снова подводил меня. Сомнений уже не осталось: Зевс играл со мной, постоянно ограничивая возможности моей памяти и прозрения. При этом я помнил кое-какие заверения из тех, что давал в свое время Октавиан: как легко будет взять верх в этой маленькой войне, как новые храмы будут возведены в мою честь, и какой огромной поддержкой он располагает.

Экран телефона Рейчел погас – почти как мой мозг, – но на моей сетчатке осталось, словно выжженное, зернистое фото.

– Эти трое мужчин… – Я подобрал пустой тюбик краски цвета жженой охры. – Боюсь, они не современные полукровки.

Рейчел нахмурилась.

– Думаешь, они – древние полубоги, пришедшие через Врата смерти? Вроде Медеи или Мидаса? Дело в том, что «Триумвират холдингс» существовал до пробуждения Геи. По меньшей мере несколько десятилетий.

– Столетий, – поправил я. – Зверь сказал, что строит свою империю уже несколько веков.

В пещере стало так тихо, что мне почудилось, будто я слышу шипение Пифона, выход ядовитых паров из глубин земли. Хотя бы какую-нибудь музыку включили, джаз или классику. Сейчас меня бы даже дэд-метал-полька устроила – лишь бы не слышать это шипение.

Рейчел покачала головой.

– Тогда кто?..

– Не знаю, – признался я. – Но Зверь… в том моем сне… он назвал меня своим предком. Допустил, что я могу его узнать.

Мэг притихла и еще глубже, словно хотела исчезнуть в них, вдавилась в диванные подушки. Раньше я не обратил бы на это внимания, но после наших приключений в Лабиринте чувствовал себя виноватым каждый раз, когда упоминал Зверя. Должно быть, причиной тому была эта надоедливая человеческая совесть.