Тайная жена

– Вы меня с кем-то путаете! – прошипела Марина, не помня себя от ярости, которая удесятерялась тем, что она вспомнила, какие непристойные мысли посещали ее относительно Хьюго. Теперь она готова была проклинать себя за постыдную похоть, и это презрение к себе лишь усиливало ее презрение к Десмонду. – Хоть я ваша тайная жена, однако же не обзавелась еще вашею фамильною чертою: страстью сношаться с простолюдинами!

Десмонд качнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть, и глаза его так сверкнули, что Марина поняла: он тоже в ярости – в такой ярости, что едва способен владеть собой.

И вот-вот бешенство вырвется на волю, и тогда ей несдобровать! Но Марине уже было море по колено. Какая-то безумная отвага, шалая дерзость кружили ей голову, несли; ей почудилось вдруг, что она, как птица, взвилась над Десмондом и норовит клюнуть его побольнее, побольнее… причиняя муку, горе себе, но наслаждаясь и его мучениями.

– Да, да! Это ведь в ваших привычках! – усмехнулась Марина. – Вы ведь сочли меня крестьянкою, когда обольстили в бане, и потом, когда каждую ночь укладывали к себе в постель, разве не так? Да и все вы… Макколы! Ваш брат, тайно обвенчавшийся с Гвендолин и приживший с ней сына, ваш дядя, у которого любовница в деревне, ваш отец, так и не узнавший имени своего бастарда! В конце концов, Джессика, которая душу дьяволу продаст, лишь бы сделаться леди Маккол, всего лишь усвоила вашу манеру – ее и винить-то не за что! Но меня вы…

Все взорвалось у нее в голове.

Стены встали дыбом и надвинулись на нее. Что-то больно ударило в спину, и она обнаружила, что лежит на ковре, а щека горит и наливается болью.

Десмонд ударил ее! Она была так ослеплена яростью, что не заметила, как он набросился на нее и сбил с ног!

Мгновение Марина лежала недвижимо, и вдруг страшное, сухое рыдание сотрясло ее с головы до ног. Мгновенное, острое, мучительное воспоминание встало перед ней: еле живая от страха, глядя в зеркало, в котором дрожит огонек свечи, она бормочет: «Суженый, ряженый, приди ко мне вечерять!» И вдруг видит перед собою лицо, милее коего, кажется, не сыскать во всем белом свете.

Какой восторг, какое всепоглощающее счастье ощутила она, когда губы их впервые встретились! И вот чем кончилось ее «страшное гадание»: лютая ненависть, оскорбления, пощечины…

Что она наговорила ему? Как посмела? И что он… что он сказал ей?.. Все теперь кончено меж ними!

Это было горе, для которого мало слез.