Свет во мраке

— Не-е-е-ет! Дочь моя! Кровь моя!

Истогвий продолжал безутешно выть, катаясь в грязи и снизу-вверх глядя на тело дочери лежащей на вершине безымянного грязевого холма.

Плачь, Истогвий, плачь, ведь это не я повел родную дочь в кровавую погоню! Не я приучал ребенка убивать и пытать, вместо того, чтобы научить тихим радостям обычной мирной жизни.

* * *Я сидел и смотрел.

Сидел на берегу.

Смотрел на море.

Куда более светлые, чем зимой волны катились мне навстречу. Если чуть прикрыть глаза и подставить лицо легкому ветру, легко представить, что я не на берегу, а на борту большого корабля направляющегося куда-то очень и очень далеко.

Под босыми ногами крупный песок и мелкие камни сглаженные водой до тонких пластин напоминающих стертые монеты давно канувших в лету королевств и империй."

"Соленый ветер старательно пытается высушить высокие груды бурых водорослей выброшенных на берег. Но у него ничего не получается — набегающие волны захлестывают водоросли, не давая им высохнуть. Вот так всегда в этой жизни — вечно тебе кто-то мешает добиться цели.

Но ветер не сдается, он продолжает пытаться… Мелкая живность деловито роется среди гниющих растений, пытаясь найти что-нибудь съедобное.

Мое колено упирается в рукоять вонзенного в песок каменного тесака. Чуть в стороне грязным комом лежат рубаха и сапоги. Кожаный ремень изогнулся мертвой змеей. Я держу в руках большую и красивую пустую морскую раковину испорченную глубокой длинной трещиной. Ее выбросило море — видимо игрушка сломалась и сразу потеряла свою привлекательность для капризной стихии.

В десяти шагах поодаль от меня сидит человек, подставивший лицо солнцу и ветру. Крупный видный мужчина с очень усталым лицом. Широкие плечи, жесткая сильная грудь. Мускулистые руки воина бессильно свисают с коленей. Мужчина похож на треснувшую раковину, что я держу в руках — он красив и правильно сложен, но есть в нем некий изъян портящий картину. И это не игра слов — что-то изменилось в нем с последней нашей недавней встречи.

Он будто бы усох, уменьшился в росте, сгорбился. И его изменило не постигшее горе. Нет. Тут другое — будто бы он перенес многодневную тяжкую болезнь иссушившую его тело. Но разве от болезней может уменьшаться рост?

Дядюшка Истогвий сидит молча как и я. Смотрит на шумящее море, беззвучно шевелит потемневшими и потрескавшимися губами.

Нежити нет. И это прекрасно — на просторном морском берегу переполненном свежим воздухом нет места разлагающимся уродливыми тварям.