Бумажный занавес, стеклянная корона

 – Хоть в такой момент можешь проявить деликатность?

– А я что, по-вашему, делаю? – удивился Кеша. И ловким движением подсунул Грегоровичу под нос стеклянный стаканчик с бурно пенящейся жидкостью.

И снова Бабкин пропустил момент, когда этот самый стаканчик появился в руках камердинера. Впору было предположить, что тот, словно фокусник, вытащил его из рукава.

Не задавая лишних вопросов, Грегорович одним движением опрокинул содержимое в себя и уткнулся лбом в ладонь.

– Глафира Ивановна, можно подавать, – негромко сказал камердинер.

Бабкин с Илюшиным переглянулись. Никакой Глафиры Ивановны в обозримом пространстве не наблюдалось.

Они сидели в комнате Грегоровича, которую язык не поворачивался назвать спальней, несмотря на выразительное присутствие огромной кровати под бархатным балдахином. Или же именно поэтому. В памяти Сергея всплывал то смутно-изысканный «будуар», то более знакомая и родная «опочивальня». Парчовые шторы многозначительно шуршали по паркету, словно нашептывая альковные тайны всем понимающим их язык, а изогнутые золотые светильники так щедро торчали из стен, будто на декоратора свалились лишние сто единиц продукции московского электролампового завода, нуждающиеся в срочном пристройстве.

Однако в ответ на призыв дверь распахнулась, и полная женщина в белом фартуке вкатила тележку с фарфоровыми тарелками и серебристой ракетой кофейника. Остро пахнуло кофе и жареным мясом.

– Понимаю, момент не совсем подходящий, – деликатно сказал Иннокентий.

Дальнейшего его мягкого бормотания Бабкин уже не слышал. Он, стараясь не сглатывать слюну, смотрел, как улыбчивая женщина сервирует перед ним стол.

– Предпочитаете шашлык, если не ошибаюсь?

Сергей, наконец, понял, что обращаются к нему, и молча кивнул.

– А вы, Макар Андреевич – форель?

Перед Илюшиным распростерлась запеченная рыба с кокетливой петрушкой во рту.

…Когда от форели остались одни кости, а от кофе – маленькая лужица гущи на дне чашки, Макар откинулся на стуле и весело взглянул на камердинера.

– Давненько чужая осведомленность о моих привычках не доставляла мне столько удовольствия. Спасибо, было очень вкусно.

Бабкин, исстрадавшийся по нормальной еде, а не запахам «Макдоналдса», что-то утвердительно промычал. С ним приключился обман зрения: он отчетливо увидел над курчавой макушкой Иннокентия слабо светящийся нимб.

– А теперь ближе к делу, если позволите.