Сидни Шелдон. Сорвать маску-2, или Молчание вдовы

До чего же Дереку хотелось дать этому гладкому хлыщу по морде, да так, чтобы выбить парочку белых зубов да залить белый воротничок кровью! Уильямс покусал нижнюю губу.

– Я позволю тебе кое на что взглянуть, ты, самоуверенный кусок дерьма. Давай выйдем наружу, и все увидишь.

Гудман выгнул бровь.

– Ты же сейчас шутишь?

– Почему это? Или ты только болтать можешь? Кстати, как там у тебя с Никки? Птичка напела мне, что завалить ее в постель тебе никак не удается. Такой красавчик – и такой облом!

– А когда у тебя в последний раз была женщина, Дерек? – вернул колкость Гудман.

– В отличие от тебя у меня нет намерения завалить клиентку в постель. Это у тебя на уме секс, а для меня важна ее безопасность, – фыркнул Дерек. – Может, поэтому она доверяет мне больше, чем тебе? Я уж не говорю про этого тупого хама, который пришел с тобой.

На одно короткое мгновение улыбка Гудмана померкла, ноздри раздулись, однако триумф Дерека длился недолго. Лу быстро пришел в себя и, вновь нацепив улыбку, сказал:

– Проваливай отсюда, Уильямс.

Дереку хотелось язвительно спросить: «На каком основании?» – но он разумно предпочел не играть с огнем и мрачно произнес:

– Приятно было пообщаться, детектив.

– Надеюсь, в последний раз.

Тяжело поднявшись, Дерек одернул собравшийся складками пиджак и побрел к выходу. В этот момент зазвучала удивительная скрипка Анны Бейтман.

Никки узнала «Взлетающего жаворонка» Воан-Уильямса. Тонкая и одновременно мощная композиция заполнила зал.

Внезапно эмоции нахлынули на Никки, и, не сдержавшись, она всхлипнула, вздрогнув всем телом, закрыла лицо руками.

– Что с вами, дорогая? – участливо спросил нейрохирург, коснувшись ее плеча.

Никки покачала головой, пытаясь сдержать слезы. Последние месяцы она прятала свою скорбь по Дугласу, не проявляя эмоций, не давая себе потерять контроль, несмотря на кошмарные события, происходившие вокруг. Но теперь, под влиянием волшебной музыки и вихря воспоминаний, словно открылся ящик Пандоры. Остановить рвущиеся наружу рыдания казалось почти невозможно, сердце болезненно сжималось, как будто в него тыкали иглой.