Шипы в сердце. Том первый

В конце концов, пусть сделает хоть что-нибудь полезное, раз уж всю остальную работу придется делать мне.

Держу взгляд на собственных коленях.

Запрещаю даже нос поднимать, хотя очень хочется. С появлением Авдеева как будто реально стены сдвинулись, лишили всех присутствующих лазеек и пространства для маневра.

Саша отбивается крайне вяло, поэтому Его Императорство приказывает службе безопасности разобраться, что случилось с Лазаревой. Пока разбираются, дает слово финдиру. Он отчеканивает свое без заминок, неплохо держится, когда Авдеев начинает задавать вопросы.

Дверь в зал открывается, эсбэшник идет к Авдееву, что-то негромко говорит около его уха.

Я все еще не смотрю прямо на него, но позволяю вольность повести взглядом чуть над столом. Его Императорство сидит в стороне, заложив ногу на ногу.

— Что значит «спит»? — понижает тон Авдеев, но звучит его голос как набат.

Или, скорее, смертный приговор карьере моей истеричной начальницы.

В зале висит плотная, давящая на барабанные перепонки тишина.

— Фомин, готовы? — тоном, предполагающим казнь на месте за любой намек на «не готов».

Сидящий рядом со мной Саша дергается вверх, чтобы подняться, но никак не может отлипнуть от стула.

Выдает еще одну порцию словесной жвачки.

Я делаю невидимый глубокий вдох.

Раз, два, три…

— Я готова, Вадим Александрович, — грациозно поднимаюсь со своего места и, наконец, смотрю ему в глаза.

Охуенный мужик. Мудак, но надо признать — реально абсолютный ТОП во всем, а не только первая десятка «Форбс»."

"Он выглядел красивым абсолютно на всех фото, которые мне удалось найти в сети, но все эти холодные неживые картинки — вообще ни о чем, когда вот так — лицом к лицу, в четырех стенах.

Он весь в черном — костюм, рубашка, расстегнутая на две верхних пуговицы.

Нога заложена на ногу, одну рука расслабленно лежит на подлокотнике кресла, вторая упирается в другой локтем.